Очерки по истории РПЦ: Церковь в 17 в.: от Годунова до Никона  


В Колыбель атеизма Гнездо атеизма Ниспослать депешу Следопыт по сайту

Глагольня речистая Несвятые мощи вече богохульского Нацарапать бересту с литературным глаголом


 
РУБРИКИ

Форум


Новости


Авторы


Разделы статей


Темы статей


Юмор


Материалы РГО


Поговорим о боге


Книги


Дулуман


Курс лекций по философии


Ссылки

ОТЗЫВЫ

Обсуждаемые статьи


Свежие комментарии

Непознанное
Яндекс.Метрика
Авторство: Шацкий Е.

Очерки по истории РПЦ: Церковь в 17 в.: от Годунова до Никона


24.07.2017 Статьи/РПЦ

Очерки по истории РПЦ. Индекс 

Приложение. Раскольники 

 4. Церковь в 17 в.: от Годунова до Никона

а) Годунов подчиняет церковь

После смерти Грозного, ему наследовал слабовольный и крайне религиозный Федор Иоаннович. Церковь снова стала играть самостоятельную политическую роль. По инициативе митрополита Дионисия и под его руководством был созван Собор, утвердивший Федора на царстве. В дальнейшем Дионисий решился выступить против могущественного временщика Бориса Годунова. Царь был женат на сестре Бориса, Ирине Годуновой, но все дети от нее умирали во младенчестве. Дионисий вместе с противниками Годунова - боярами Шуйскими, обратился к царю с прошением «прияти бы ему второй брак, а царицу первого брака Ирину Федоровну пожаловати отпустить в иноческий чин и брак учинити ему царского ради чадородия» [1]. Верх одержал Борис Годунов. Дионисия и его ближайшего сподвижника епископа Крутицкого Варлаама лишили сана и отправили в монастырское заточение. Новым митрополитом стал ростовский архиепископ Иов – преданный сторонник Годунова.

Биографии Иова и Годунова схожи. Провинциальный дворянин Годунов возвысился при Иване Грозном в период опричнины. Иов – безродный монах из посадских людей - начал свою карьеру тогда же. В 1569 году Грозный посетил Старицкий монастырь. Визит, вероятно, был связан с казнью в том же году Старицкого князя по обвинению в намерении захватить престол. Неизвестно чем Иов, один из монахов Старицкого монастыря, привлек благоволение Грозного. Во всяком случае, царь «государским благорассмотрением» поставил Иова архимандритом (о судьбе его предшественника источники умалчивают). Царская милость оказалась долговечной. В 1571 году Иов был переведен игуменом в Московский Симонов монастырь. Затем он некоторое время управлял Новоспасским монастырем, а в 1581 году стал епископом Коломенским. С этого времени, как писал сам Иов, ему стал оказывать «превеликие милости» и «благодеяния» Борис Годунов [2]. В 1586 году Иов получил престижное Ростовское архиепископство, в том же году Годунов провел его в митрополиты.

Вскоре Годунов избавился от главы оппозиции - князя Ивана Шуйского. Последний был насильно пострижен в монахи и умер в белоозерском монастыре «нужной смертью», был задушен дымом. Как мы помним, морение дымом применялось и в Иосифовом монастыре, способ казни заключался в том, что помещение обкладывали мокрыми сеном и соломой, которые затем поджигали (морили не обязательно до смерти). Сразу после смерти князя правительственный пристав внес в монастырскую казну крупную сумму на помин его души. Сделать это без санкции правительства пристав не мог, снестись из отдаленного монастыря с Москвой не успел бы. Следовательно, отправляя еще живого Шуйского в монастырь, Годунов вместе с ним отослал деньги на помин его души - благочестивое убийство в стиле Грозного [3].

б) Учреждение патриаршества

Вплоть до конца 16 века русская церковь формально считалась одной из митрополий константинопольской патриархии: «русские цари и духовенство отправляли ему [константинопольскому патриарху] каждый год дары и признавали себя в духовной от него зависимости и в подчинении тамошней церкви» [4].

Грозный не был склонен возвышать главу русской церкви и не предпринимал никаких мер к учреждению самостоятельного российского патриаршества.

Характерно для подчиненного положения русской церкви, что идея учреждения патриаршества зародилась без ее участия. В разгар конфликта между Годуновым и митрополитом Дионисием в Москву приехал за милостыней антиохийский патриарх Иоаким. Годунов организовал приезжему в Москве торжественную встречу (точнее, три торжественных встречи на подступах к Москве и в самой столице). Митрополит Дионисий не участвовал в приеме Иоакима и, когда тот явился на проводимую им службу в Успенском Соборе, подверг вышестоящее духовное лицо прилюдному унижению. При встрече Дионисий первым благословил патриарха, не обращая внимания на его нерешительный протест (Иоаким «поговорил слегка, что пригоже было митрополиту от него благословение принять наперед, да и перестал о том» [5]). Именно после этого эпизода светская власть начала переговоры с Иоакимом об учреждении на Москве патриархии. Первоначальная идея, видимо, была в том, чтобы под этим предлогом заменить митрополита Дионисия на посту главы русской церкви, поставив над ним «своего» патриарха. Источники (статейный список Посольского приказа и позднейшее сказание «О пришествии на Москву антиохийского патриарха Иоакима») сообщают, что идея исходила от государя Федора Иоанновича и его супруги (т. е. фактически от Годунова), обсуждалась она боярами в отсутствие митрополита и духовных лиц, а переговоры с Иоакимом вел лично Годунов. Надо сказать, что процерковные историки не в восторге от «светского» происхождения высшего поста РПЦ, поэтому в их трудах (к примеру, митрополита Макария или А. В. Карташева) однозначно утверждается, что митрополит Дионисий негласно участвовал в событиях и что даже его пренебрежительное обращение с Иоакимом было частью плана по учреждению патриархии. Данная версия не соответствует источникам, подробный критический разбор ее см. в работе д. и. н. А. П. Богданова «Русские патриархи» [6].

Иоаким обещал поговорить об учреждении нового патриаршей кафедры с другими восточными патриархами и отбыл на Восток. Сводить с трона Даниила Годунову пришлось своими силами, с чем он, впрочем, управился благополучно. Но дело о заведении патриаршей кафедры не прекратил. Возвышение Иова означало и возвышение его покровителя Годунова. Вскоре в Москву прибыл еще один искатель милостыни, на сей раз патриарх Константинопольский Иеремия. Годунов изолировал патриарха и его свиту, приставил к нему своих людей и начал тонкую дипломатическую игру. Она хорошо известна в исторической литературе и описана в воспоминаниях сопровождавшего Иеремию митрополита Иерофея. Напомню основные вехи интриги.

1. Иеремии неофициально предложили стать русским патриархом. «Владыко, если бы ты захотел и остался здесь, мы имели бы тебя патриархом. И эти слова не царь сказал им и не кто-либо из бояр, а только те, которые стерегли их». Русская церковь была не в пример богаче и могущественнее константинопольской. Иеремия с радостью согласился.

2. Иеремии официально сообщили, что Москва останется местом пребывания митрополита Иова, а он, если хочет быть патриархом, то должен жить во Владимире. После этого, некие доброжелатели (как пишет митрополит Иерофей: «некоторые христиане») поведали Иеремии, что Владимир – захолустье, жизнь в котором хуже ссылки. Иеремия ответил правительству, что патриарх должен жить в столице.

3. Иеремии объявили, что раз он отказывается быть патриархом, то должен поставить русского патриарха. «Тогда говорят ему: решение царя то, чтобы ты поставил патриарха. И Иеремия говорил другое, что он не уполномочен епископами и что это было бы беззаконно. Но, наконец, и не хотя, рукоположил России патриарха».

Характерно, что Уложенная грамота на патриаршество, подписанная приезжими греками, даже не была переведена на греческий язык. Когда митрополит Иерофей выразил свои сомнения по поводу содержания грамоты (не ставит ли она русского патриарха выше прочих патриархов), въедливого грека предупредили, что если он не даст свою подпись, то его утопят [7]. Иерофей поспешил подписаться. Позднее, когда российского патриарха признали другие восточные церкви, они поставили его в иерархии на последнее место. Русской церкви пришлось смириться.

в) Карманный патриарх

Патриарх Иов стал главным козырем Годунова при политических кризисах.

Прежде всего, подчиненные Иову церковники поддерживали власть Годунова над сверхблагочестивым Федором. «Так как царь был весьма набожен от невежественного и неразумного усердия и проводил все время в церквах и монастырях с попами и монахами и заставлял их петь и молиться, а Борис держал всех этих священников в своих руках, то легко представить себе, как шли все дела» [8].

В 1592 году Иов помог Годунову выпутаться из неприятного дела о смерти царевича Дмитрия. Ходили слухи о том, что мальчик был убит по приказу Годунова. Следственное дело содержало некоторые странности: отсутствовали показания матери царевича, описание мертвого тела имеющееся во всех аналогичных делах того времени [9], показаний свидетелей также было приведено значительно меньше, чем в других аналогичных делах [10]. Отношение современных историков к делу различно. Патриарх Иов «со всем освященным собором» объявил, что «царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом», а обвинение в убийстве «напрасно» [11]. Любопытно продолжение истории - очень скоро сомнения в том, что Дмитрий был убит, стали считаться отступничеством от православия. Но об этом в свое время.

После смерти Федора Иоанновича Иов проложил Годунову путь к престолу [12]. Когда кандидатура Годунова не получила поддержки на избирательном Земском Соборе, патриарх добился отсрочки выборов под предлогом траура по умершему. На патриаршем подворье Иов собрал собственный Собор из духовных лиц и избрал им Годунова на царство. В дальнейшем патриарх организовал крестные ходы, «упросившие» Годунова принять престол.

В 1600 году Годунов, с помощью Иова, избавился от своих соперников бояр Романовых. Последних обвинили в колдовстве: «Вы, злодеи-изменники, хотели достать царство ведовством и кореньем» [13], В домашнюю казны Романовых был подброшен мешочек с «волшебными» кореньями. Суд проходил на патриаршем дворе под руководством Иова и закончился осуждением обвиняемых. Глава рода Федор Никитич Романов с супругой были насильно пострижены в монахи и заточены в монастырях. Та же участь постигла его родственника князя Ивана Сицкого с женою. «Князя Ивана [Сицкого] со княгинею посла с Тимохою Грязным в Кожеозерский монастырь, а княгиню его в пустыню и повели их там пострищи, да удавиша их обоих в том же месте» [14].

Годунов не рассматривал свои отношения с церковью как союз, скорее как подчинение. Вопреки протестам ревнителям благочестия, царь покровительствовал европейцам (см. «Гонения на иноверцев») и вводил некоторые европейские обычаи: «Твердые в старине русские люди, указывая на обычай брить бороды и прочие новведения, говорят с упреком Иову, святый отче, что молчишь, видя все это? – Сердце Иова, уязвилось этими речами, точно стрелами, но не хватало духа у него говорить царю против новведений, видя семена лукавствия, сеемое в винограднике Христовом, делатель изнемог и только, взирая мысленно к единому Господу Богу, он ниву ту недобрую омачивает слезами» [15].

Не проявлял Годунов и особого почтения к священническому сану. Летопись так повествует о следствии после кражи в Благовещенском соборе – домовой церкви русских царей. «У Благовещения, у царского места вырезали лоскут атласу золотного. И про то воровство сыск был великий, и многие люди на пытке были, протопоп благовещенский и многие попы, и пономари, и сторожи за приставы [т. е. арестованы] были» [16]. Неизвестно, удалось ли найти вора. Годунов проводил среди духовенства и более масштабный розыск. «Доносчиков царь Борис жаловал своим великим жалованием… И от таковых доносов в царстве была великая смута, яко же друг-на-друга доносили и попы и чернцы и пономари и проскурницы» [17]. Здесь надо учесть, что далеко не всех церковников устроило подчинение церкви Годунову. Часть московского духовенства не подписала подготовленную Иовом грамоту об избрании Бориса на царство, в том числе, все священники Благовещенского собора. «Благовещенье был представлен в списке только двумя иерархами, причем ни один из них не поставил своей подписи под грамотой. Благовещенский протопоп обычно исполнял роль царского духовника. Отсутствие его подписи трудно объяснить» [18]. Отсюда, вероятно, и суровость, проявленная к благовещенским попам после кражи. Ясно также почему за них не заступился Иов: противники Бориса были врагами и ему.

С другой стороны, поведение столичного духовенства в самом деле было далеко не безупречным. В 1592 году царский указ потребовал от патриарха усилить надзор за поведением низшего духовенства. Иов собрал Освященный собор и учредил в Москве особую церковную полицию: поповских старост, у каждого из которых под началом было по восемь десятских дьяконов, а каждый дьякон надзирал за десятью священниками. Задачей старост было доносить патриарху о поповских «неисправностях». Согласно «Наказу поповским старостам», московские священники особенно отличались пьянством, уклонялись от церковных служб и нанимали вместо себя пришлых попов, а также не посещали патриаршие крестные ходы или разбегались с них раньше времени. В 1604 году патриарший тиун сообщил патриарху, что поповские старосты со своими задачами не справляются и все беспорядки (к списку прибавились азартные игры между попами) остались в неприкосновенности [19]. В полной мере нравственные пороки духовенства проявились позже, в Смутное время.

г) Начало смутного времени

«В то время, по воле божией, во всей московской земле наступила такая дороговизна и голод, что подобного еще не приходилось описывать ни одному историку… матери ели своих детей… на всех дорогах лежали люди, помершие от голода… Патриарх, глава духовенства, на которого смотрели в Москве, как на вместилище святости, имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег; и у этого человека не было ни жены, ни детей, ни родственников, никого, кому он бы мог оставить свое состояние, и так он был скуп, хотя дрожал от старости и одной ногой стоял в могиле» [20].

Голландский негоциант Исаак Масса считается объективным и информированным свидетелем [21]. На приведенное сообщение, описывающее великий голод в России в 1601-1603 годах, неоднократно ссылались в исторической литературе. Но не так давно историк Р. Г. Скрынников высказал сомнения в его достоверности [22]. Контраргументы:

1. Годунов принимал меры против голода, поэтому его верный сторонник Иов не мог поощрять спекуляцию хлебом;

2. Речь Иова подходит больше купцу, чем патриарху, т. к. «проникнута торгашеским духом».

Второй аргумент несколько субъективен. Нужно различать язык церковной проповеди и язык, которым духовенство говорило о деловых вопросах (вспомним переписку Иосифа Волоцкого и княгини Голениной). Что же касается расхождений между политикой Годунова и действиями Иова, то именно многолетняя верная служба патриарха Борису позволяла ему открыто говорить о том, что другие делали молча. Все источники, рассказывающие о голоде 1601-03 гг., говорят, что бесплатный хлеб голодающим раздавал только сам царь Борис Годунов [23].

Монастыри также никакой благотворительной активности не проявляли. Царь Борис Годунов писал, что «в архиепископских вотчинах и в монастырских у архимандритов, и у игуменов [перечисление иных категорий богатых хлебовладельцев]… прошлых лет старой пахоты из укупу и привозу ржаного и ярового молочёного и в кладех немолоченого всякого хлеба много», но «архимандриты, и игумены [перечисление иных категорий богатых хлебовладельцев]… меж собой сговорившись, для своей корысти, хотя хлебною дорогою ценою разбогатеть, тот весь хлеб у себя затворили, и затаили, и для своих прибылей вздорожили в хлебе великую цену» [24]. Да и тот же Р. Г. Скрынников отмечает, что «современники имели все основания упрекать монахов, богатых дворян и купцов в том, что они спекулировали хлебом и обогащались за счет голодающего народа. Спекуляции отягощали бедствия населения. Но не они были главной причиной гибельного голода в России в начале XVII в. Суровый климат, скудость почв…» [25]. Все верно. Жадность церковников не была главной причиной голода, но тысячи людей могли бы остаться в живых, если бы в голодные годы церковь думала не только о своих доходах.

Именно в это время среди монахов Чудова монастыря зародилась самозванческая интрига. Сложен вопрос, кем был Лжедмитрий: Григорием ли Отрепьевым или другим авантюристом. Бесспорно лишь, что первый самозванец вышел из монашеского сословия. В монастыре ему подсказали мысль выдать себя за царевича. Сам Лжедмитрий наивно рассказывал, что некий монах узнал в нем государя по царственной осанке и «героическому нраву». Современники сообщают о том, что монах, подучивший Лжедмитрия, бежал с ним в Литву и оставался там при нем. Московские власти уже при Борисе объявили, что у вора Гришки Отрепьева «в совете» с самого начала были двое сообщников – монахи Чудовского монастыря Варлаам и Мисаил [26]. Тот факт, что именно представители низшего духовенства стали заводилами смуты, видимо, не случаен.

Автор «Новой повести о преславном Российском царстве» (1611) так описывает современных ему священников: «сан на себе имея, те славою мира сего прелестного прельстились, проще говоря, подавились, к врагам преклонились и творят их волю» [27]. Уже по окончании Смутного времени «Хронограф» 1617 года аналогично охарактеризовал поведение низшего духовенства в тяжелое время: «Взбесились многие церковники: не только мирские люди чтецы и певцы, но и священники, и дьяконы, и иные многие – кровь христианскую проливая и чин священства с себя свергнув, радовались всякому злодейству» [28]. После убийства Лжедмитрия I, поп одной из московских церквей разбрасывал подметные письма о том, что государь Дмитрий Иванович жив [29]. В Лжедмитрии II, подлинное имя которого осталось неизвестным, узнавали «попова сына или церковного дьячка, потому что круг весь церковный знал» [30]. Архимандрит Ярославского Спасского монастыря Феофил посылал подарки польскому гетману Яну Сапеге [31]. Изменник-монах помог польским войскам овладеть Ярославлем [32]. «В 1608 г. поляки, изгнанные народным ополчением из Костромы, нашли прибежище в [Ипатьевском] монастыре, откуда с большим трудом были выбиты через год, и еще долго костромичи не могли простить монастырскому духовенству предательства во время осады» [33]. Надо уточнить, что речь идёт о солдатах Лжедмитрия II: однако ипатьевские монахи не только укрыли их после бегства из Костромы, но и доставляли письма в лагерь Яна Сапеги [34]. При осаде Москвы, в столице действовали шпионы Сапеги все из той же среды: священник Иван Зубов и монах Авраамий. По мнению С. Платонова, последним был келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын - агент предлагал полякам склонить монастырь к сдаче [35]. В осажденном поляками Троице-Сергиевом монастыре продолжались внутренние свары и взаимные обвинения в измене [36], в частности, был обвинен в тайных сношениях с поляками казначей Лавры Иосиф [37].

Руководители церкви вели себя достойнее. Иов не только проклял Лжедмитрия, после того, как тот вступил с войском на территорию России, но и в дальнейшем, когда Годунов умер, а войско перешло на сторону Лжедмитрия, Иов так и не встал на сторону победителя. В итоге Лжедмитрий лишил его сана и выслал из Москвы (после чего, по рассказу современника И. Хворостинина, московский «святительский чин и архиерейский собор с жителями благолепно почтил беззаконного (Лжедмитрия) со святыми иконами» [38]). Патриархом был поставлен рязанский архиепископ Игнатий, первым признавший самозванца царем. Позднее церковь приписала злополучному Игнатию все возможные пороки: «муж глупый и пьяница и срамословец и кощунник» («Сказание о Гришке Отрепьеве») [39]. Православные иерархи, безусловно, не отличались высокой нравственностью, но вероятнее, что эти обвинения имели политический характер и были измышлены задним числом. После убийства Лжедмитрия, Игнатий был заключен в монастырь. Формально его обвинили в том, что он венчал в православном храме католичку Марину Мнишек, тогда как должен был заставить ее вторично креститься. Когда свергли Василия Шуйского, Игнатия снова возвели на патриарший престол. Но, реально взвесив шансы нового правительства, Игнатий бежал в Литву, примкнул там к Унии и стал первым униатским патриархом России.

д) Св. Патриарх Гермоген и Василий Шуйский

Между двумя патриаршествами Игнатия, русской церковью управлял хорошо известный в истории Гермоген. По отзывам современников, он отличался малоприятным характером: был груб нравом, любил лесть, охотно принимал доносы [40]. Определила судьбу Гермогена в Смутное время еще одна черта характера, в другое время не имевшая бы большого значения. Гермоген люто ненавидел иноверцев. Еще в бытность казанским епископом, он добился царского указа о разрушении мечетей и смирении темницами и оковами тех крещеных татар, которые не соблюдают обряды православной церкви. Во времена Лжедмитрия, Гермоген, едва ли не единственный, требовал православного крещения Марины Мнишек. Курьезно, что Гермоген даже не знал конфессиальной принадлежности будущей царицы, патриарх обвинял католичку Марину в «скверной ее люторской вере» [41], т. е. в протестантизме. Характерная особенность религиозного сознания – Гермоген не знал в чем заключалась религия иноверки, но твердо знал, что вера эта – «скверная», просто потому, что не православная. Шуйский, в условиях острого конфликта с поляками, счел Гермогена наиболее подходящим кандидатом в патриархи. Союз новых глав церкви и государства начался довольно некрасивой историей.

Желая доказать, что убитый Лжедмитрий действительно был самозванцем, Шуйский послал за телом царевича Дмитрия в Углич. Мальчика причислили к лику святых, как невинно убиенного (самоубийца, даже невольный, стать святым не может). В Москву доставили экс-патриарха Иова, который на сей раз заявил, что царевич был убит. Дальше события развивались необычно. Гроб Дмитрия был выставлен на всеобщее обозрение. Благочестивые русские писатели с восторгом описывали чудеса, творившиеся у гроба дивного младенца: в первый же день исцеление получили тринадцать больных, во второй – двенадцать и пр. Однако находившиеся в Москве иноземцы (Буссов, Масса, Петрей) утверждали, что исцеленные калеки были обманщики и пришлые бродяги, подкупленные людьми Шуйского. При каждом новом чуде в городе били в колокола. Недруги Василия позаботились о том, чтобы испортить его игру. Они притащили в собор тяжело больного, находившегося при последнем издыхании, и тот умер прямо у гроба Дмитрия. Толпа в ужасе отхлынула от дверей собора, едва умершего вынесли на площадь. Многие стали догадываться об обмане, и тогда власти закрыли доступ к гробу царевича. Колокола смолкли [42].

Современники по-разному объясняли смерть приведенного для исцеления. Голландец Масса полагал, что умерший был, действительно, тяжело болен, благочестивый немец Буссов писал, что сам бог покарал одного из мнимых больных за притворство, с Буссовым согласился и швед Петрей. Русское же духовенство разъясняло пастве, что умерший не имел настоящей веры [43]. Во всяком случае, в Москве возникли серьезные сомнения в чудотворности мощей нового святого. Патриарх Гермоген, в особой грамоте, «сказал, что при погребении явные чудеса творились, когда у того тела невинного слепые, хромые и хворые выздаравливали. Затем патриарх отлучил от церкви всех, кто этим чудесам верить не хотел» [44]. В дальнейшем гроб святого царевича в течении трех столетий стоял на пути всех историков, сомневавшихся в том, что Дмитрий был убит по приказу Годунова. Еще и в 1850 г., когда академик Устрялов осмелился назвать смерть Дмитрия странным событием еще не вполне разгаданным, цензурный комитет так поправил дерзкого историка: «Смерть его есть факт не только вполне разгаданный, но неоспоримый и освященный нашею церковью, причислившею царевича к лику святых, следственно, входящий в состав верований православия» [45].

Следующей проблемой, в решении которой Шуйскому понадобилась помощь Гермогена, стало восстание Болотникова. Имея поводом переворот против Лжедмитрия в Москве, восстание фактически было ответом крестьянства на отмену Юрьева дня и прикрепление крестьян к земле. Как уже говорилось выше, в главе о монастырях, у духовенства крепостное право не вызывало возражений. Соответственно, духовные отцы решительно встали на сторону правительства. Гермоген громил «беглых холопов, сговорившихся с ворами-казаками» следующими эпитетами: «отпадшие от христианской веры разбойники», «враги креста Христова», «отступили от Бога и от православной веры и повинуются сатане» [46]. На местах монахи боролись с восставшими не только словом. Так крупный отряд восставших встал на постой в Иосифо-Волоцком монастыре (окт. 1607 г.). Смиренный игумен Дионисий (в миру кн. Андрей Иванович Голицын) предложил гостям выпить с дороги. Чем издревле славились православные монастыри, так это изобилием спиртных напитков. Финал закономерен: «Тут их, обманом перепоя, старец Дионисий Голицын велел побити» [47], частью же заковал и отослал Шуйскому. Вероятно, летопись преувеличивает вклад монахов в победу, но косвенное подтверждение ее сообщения мы находим в Приходной книге монастыря за это же время - в течении нескольких недель монастырь торговал «пленными» казачьими лошадьми. Кроме того, монастыри участвовали в подавлении восстания людьми (посылая монастырских слуг в правительственные войска) и деньгами [48].

Разгром армии Болотникова с трогательным христианским милосердием, описал патриарх Гермоген: «Дворяне и дети боярские и всякие служилые люди и идуче, милостью Божиею и пречистой богородицы и всех святых молитвами и помощью нового страстотерпца царевича князя Дмитрия, идуче тех богоотступников, воров и еретиков и разорителей, где они не были, тех всех побили, а иных поимав живых мучению смертному и казни предали» [49]. Болотников отступил и сдался после того, как Шуйский поцеловал крест, что дарует восставшим жизнь. Возможно, что Шуйский искренне хотел сдержать клятву: Болотникова сначала отправили в ссылку, затем ослепили, но, в итоге, все-таки утопили. Гермоген к нарушению крестоцелования отнесся спокойно, во всяком случае, обзывать Шуйского «еретиком», «богоотступником» и «врагом креста Христова» благочестивый патриарх не стал.

Вскоре после поражения Болотникова под Москвой, крепостное право получило официальное одобрение церкви. 9 марта 1607 г. последовало Соборное уложение, принятое Шуйским вместе «с отцом своим Гермогеном патриархом, со всем освященным собором». «А буде которые отныне, из-за кого выйдя, перейдут к иному кому бы то ни было, и тот, к кому придет, примет против сего нашего соборного уложения, у того крестьянина взять и перевести со всем его крестьянина имуществом туда, откуда он перебежал… да с него же на царя государя за то, что принял противно уложению, взять 10 рублей: не принимай чужого» [50]. В России на века утвердилась «крещеная собственность».

е) Гермоген после падения Шуйского. Воззвания, которых не было.

Выше упоминалось, что в Смутное время патриархи были верны поставившим их правителям: Иов – Годунову, Игнатий – Лжедмитрию. Гермоген не стал исключением. Шуйского, одного из самых презираемых подданными правителей в русской истории, неоднократно пытались свести с трона. Все покушения неизменно отражались патриархом.

Не то, чтобы Гермоген не видел недостатков Василия. Во время появления Лжедмитрия II, Василий Шуйский распустил войско и затеял свадьбу. Гермоген молил государя отложить несвоевременные празднества и заняться отражением неприятеля [51], но тщетно. Когда Лжедмитрий осадил Москву, Гермоген просил царя призвать на помощь Богородицу и московских угодников и выступить навстречу. Шуйский не счел подобную помощь достаточной и остался сидеть в столице. Наконец, не вызвало восторга Гермогена и то, что Шуйский, вместо Богородицы, обратился за подкреплением к иноверцам-шведам.

Однако для благочестивого Гермогена Шуйский был самодержцем, «которого избрал и возлюбил Господь» [52]. Патриарх счел своим долгом беречь и защищать божьего “любимца”. Поддержка Гермогена уберегла Шуйского от народного восстания осенью 1609 г. Но, когда, в 1610 г., русская армия под руководством царского брата, была разгромлена поляками, даже Гермоген не смог спасти Шуйского. Тот был сведен с трона и насильно пострижен в монахи. Последняя процедура была в православном государстве отработана до мелочей, в присутствии насильно постригаемого другой человек приносил за него обеты отречения от мира. Гермоген пытался спорить, доказывая, что монахом стал не Шуйский, а боярин, произнесший иноческие клятвы. В итоге победил здравый смысл. Гермоген признал власть заменившей Шуйского семибоярщины.

Бояре сказали Гермогену, что избрали на престол польского королевича Владислава. Патриарх, в принципе, согласился: “Если крестится и будет в православной христианской вере, я благословляю”. Только заручившись согласием патриарха бояре начали переговоры с победителем русской армии, польским полководцем Жолкевским [53].

На переговорах патриарху удалось выбить многие другие приятные церкви обещания: чтить и беречь во всем святейшего патриарха Гермогена, во всякие святительские дела не вступаться, церковные и монастырские вотчины не трогать, прежнее жалование из казны церковным чинам не урезать, «милости ради великого Бога к церквям и к монастырям всякого даяния прибавляти» [54].

Особо выделил Гермоген вопрос борьбы с иноверными конкурентами: «и римской веры и иных разных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов в Московском государстве и по городам и по селам нигде не ставить» [55], явный шаг назад в сравнении с более терпимой политикой Годунова. Требование можно было бы объяснить возросшей угрозой экспансии католицизма, если бы Гермоген особо не оговаривал, что требует запрета не только римских, но и любых иных неправославных молебных помещений. Скорее, перед нами закономерное продолжение запрета строить в Казани мечети, которого Гермоген добился еще при Федоре Иоанновиче.

Далее, «жидам в Российское во все государство с торгом и никакими иными делами не въезжать» [56] - старый добрый христианский антисемитизм.

Но пиком ненависти Гермогена к иноверцам стала третья статья наказа посольству, отправляющемуся предлагать польскому королевичу Владиславу российский престол. Владислав должен был обещать, ни более ни менее, смертную казнь для всех россиян, перешедших из православия в католицизм [57]. Это условие, в отличии от некоторых иных (в частности, Гермоген соглашался на строительство в Москве одного католического храма для иностранцев), обсуждению не подлежало. Возможно, что угроза независимости России требовала подобных суровых мер, но и накануне Смутного времени, был сожжен заживо стрелец, посмевший принять ислам, а уже много позже, в 1649 г., «Соборное уложение» требовало сжигать исламских миссионеров. Таким образом, и это требование Гермогена находилось в русле общей политики православной церкви.

Дожидаясь исполнения своих достаточно обычных для 17 века требований (католическая инквизиция пребывала как раз между сожжением Бруно и процессом Галилея, в Москве когда пьяный поляк Блинский выстрелил в православную икону и русские власти обратились к полякам с жалобой, те присудили соотечественника к отсечению рук и сожжению заживо [58]), Гермоген старался не портить отношений с оккупантами. Он дружески общался с Жолкевским, написал польскому королю письмо, в котором благодарил Сигизмунда за согласие отпустить сына в Москву и просил скорее прислать королевича на царство, ибо русские без него, «как овцы без пастыря». Сохранилась грамота Гермогена с подписью и печатью, в которой он зимой 1610-11 гг. повелевал казачьему атаману Андрею Просовецкому принести присягу Владиславу [59].

У читателей может возникнуть вопрос: а как же знаменитые патриотические грамоты Гермогена, в которых он призывал русских к восстанию против завоевателей? Увы, это еще одна легенда церковной истории. Подробно история мифических грамот (которых ни один историк не видел) изложена в работах д. и. н. Р. Г. Скрынникова [60] и д. и. н. А. П. Богданова [61]. Я здесь перечислю основные факты.

В январе 1611 года из Нижнего Новгорода предводителю первого антипольского ополчения П. Ляпунову сообщили следующее: в Нижний вернулись гонцы, посланные к патриарху Гермогену. Гонцы объявили, что Гермоген разговаривал с ними о войне с поляками, но никакого письма не дал, ибо «у него писать некому». Как отмечает А. Богданов – предлог смехотворный (напомним, что буквально перед этим Гермоген написал послание казакам с призывом присягать Владиславу). Ляпунову это дало повод объявить, что он идет на Москву «по благословению святейшего Ермогена». Санкция патриарха была для ополченцев принципиально важна. Царя на Руси не было. Боярская дума присягнула Владиславу. Единственным представителем власти, который мог придать легитимность антипольскому восстанию, был патриарх. И, вот, с легкой руки нижегородских посланцев (неизвестно – а видевших ли в глаза патриарха?), по Руси загуляла легенда о посланиях Гермогена.

Поляков слухи заинтересовали – нашелся стрелочник, на которого можно было свалить повсеместные антипольские восстания. Напрасно Гермоген объяснял, что «я-де к ним не писывал» [62] - ему не верили. Официальная польская версия, гласила, что «по ссылке и по умышлению Ермогена патриарха московского с Прокофьем Ляпуновым началась во всех людях быть великая смута» (Грамота короля Сигизмунда). Обвинителей не смущало то, что Ляпунов, в своих воззваниях к народу, не приводил никаких полученных от Гермогена грамот. Напротив, московским противникам поляков приходилось искать объяснение молчанию Гермогена. В распространяемом по Москве антипольском воззвании говорилось: «Ждете, чтобы вам сам великий тот столп [Гермоген] своими устами повелел дерзнуть на врагов? Сами ведаете, его ли то дело повелевать на кровь дерзнуть? Ей-ей, не будет никогда от него, государя, такого наставления» «когда без его, государева, словесного приказания и рукописания, по правде своей дерзнёте на злодеев и добро сотворите, когда врагов победите, царство от бед освободите и веру охраните, а его, государя святителя великого, и самих себя, и всех нас от врагов избавите, - то него вам заклятия и запрещения, но одно лишь полное благословение» [63]. Как видим, борцы с поляками объясняли отсутствие «словесного приказания и рукописания» недопустимостью для христианского пастыря повелеть «дерзнуть на кровь».

Более вероятна другая причина: в то время, как молва приписывала патриарху призывы к восстанию, он не терял надежды на компромисс. Патриарх держался мужественно и независимо: сначала напрочь отказался присягнуть вместо королевича самому королю-католику Сигизмунду, затем потребовал вывода из Москвы польских солдат, заявив, что больше не может слышать в Кремле католических песнопений из их походного костела. Гермоген искренне ненавидел иноверцев, но он был готов признать любую власть при условии соблюдения интересов православной церкви. И патриарх не желал призывать к восстанию тех самых простолюдинов, которых он беспощадно громил, когда они выступали под началом Болотникова.

Весной 1611 года в Москве вспыхнуло восстание, по свидетельству православного епископа Арсения: «ударили в набат без воли бояр и священнослужителей» [64]. Поляки получили донос от одного из московских священников, который обвинил Гермогена в том, что тот «учал смуту и кровь заводить». Далее поп-доносчик сослался на безнравственную жизнь Гермогена в молодости и в бытность его казанским архиепи

Посмотреть и оставить отзывы (0)


Последние публикации на сопряженные темы

  • Очерки по истории РПЦ: Церковь в древней Руси
  • Очерки по истории РПЦ: Церковь и монголы
  • Очерки по истории РПЦ: От монголов до Грозного: церковь в 14-16 вв.
  • Очерки по истории РПЦ: 18 век: На пути к духовному ведомству
  • Очерки по истории РПЦ: Ведомство православного исповедания. Первая половина 19 в.

    Пришествий на страницу: 1009

  • 
    ПРОЕКТЫ

    Рождественские новогодние чтения


    !!Атеизм детям!!


    Атеистические рисунки


    Поддержи свою веру!


    Библейская правда


    Страница Иисуса


    Танцующий Иисус


    Анекдоты


    Карты конфессий


    Манифест атеизма


    Святые отцы


    Faq по атеизму

    Faq по СССР


    Новый русский атеизм


    Делитесь и размножайте:




    Исток атеизма Форум
    Рубрики
    Темы
    Авторы
    Новости
    Новый русский атеизм
    Материалы РГО
    Поговорим о боге
    Дулуман
    Книги
    Галерея
    Юмор
    Анекдоты
    Страница Иисуса
    Танцующий Иисус
    Рейтинг@Mail.ru
    
    Copyright©1998-2018 Атеистический сайт. Материалы разрешены к свободному копированию и распространению.