В Колыбель атеизма Гнездо атеизма Ниспослать депешу Следопыт по сайту

Глагольня речистая Несвятые мощи вече богохульского Нацарапать бересту с литературным глаголом


 
РУБРИКИ

Форум


Новости


Авторы


Разделы статей


Темы статей


Юмор


Материалы РГО


Поговорим о боге


Книги


Дулуман


Курс лекций по философии


Ссылки

ОТЗЫВЫ

Обсуждаемые статьи


Свежие комментарии

Непознанное
Яндекс.Метрика

Авторство: Платонов Николай Федорович

Исповедь митрополита


19.02.2015 Бога нет/История

В нашей стране после Великой Октябрьской социалистической революции, обеспечившей в СССР подлинную свободу совести, достигнуты огромные успехи в деле освобождения трудящихся от влияния религии.

Победа социализма в СССР привела к тому, что человек труда впервые за свою многовековую историю по-настоящему почувствовал себя человеком, хозяином щедрой родной земли, обильно политой его потом и кровью. В стране утвердились новые общественные отношения, свободные от эксплуатации и угнетения, основанные на сознательном, планомерном преобразовании человеком природы и общества.

В борьбе за социалистические преобразования выросли новые люди, свободные от предрассудков старого мира. Сознательный труд на благо общества, организованный на научной основе, преобразил человека, изменил его духовный облик, воспитал в нем высокие моральные качества, веру в свои силы, в возможности построения справедливого общества здесь, на земле. Вот почему наша страна стала страной массового атеизма. Большинство трудящихся, убедившись в коренной противоположности науки и религии, в реакционности идей смирения и покорности, проповедуемых церковью, поняло вред религиозных предрассудков и покончило с ними. Рост атеизма повлиял и на духовенство. За последние 40 лет значительная часть христианских епископов и священников, сектантских проповедников, мулл и раввинов, лам и шаманов ушла от религии. Многие представители духовенства сняли сан еще в первые годы революции, когда они наглядно увидели, что религиозные организации используются реакционерами для антисоветских целей. В 1918 г. престарелый протоиерей Е.А. Богуславский заявил перед
 прихожанами в одной из церквей Москвы: «Раньше я не мог открыто сказать правду молящимся. За правду-матку ссылали... Боялся каменного мешка Соловецкого или Суздальского монастыря, куда бы меня заточили. Горько сознавать, что вся жизнь прошла впустую. Мы, отцы духовные, были холопами царя, старались засыпать народу глаза песком всяких поучений о небесном царстве. Не было его и нет. Пусть все священнослужители последуют моему примеру, уйдут из церкви и вместе со всем свободным народом начнут новую жизнь».

В январе 1925 г. бывший православный епископ Евгений Белков писал: «Я ушел из церкви для того, чтобы принять участие в действительной живой работе на благо будущих поколений, она состоит в том, чтобы создавать рай здесь на земле, а не на
 воображаемом небе». Сколько было таких заявлений!

15 — 16 августа 1928 г. в Воронеже состоялся областной съезд бывших служителей культа, снявших церковный сан. Этот небывалый в мировой истории съезд бывшего духовенства обратился с несколькими воззваниями к верующим и священнослужителям, призывая их порвать с религией. Даже многие представители наиболее фанатичного старообрядческого духовенства порывали с церковью. Так, например, старообрядческий епископ Михаил, который 30 лет носил духовный сан, писал в своем заявлении: «Из духовенства никто, не верит в бога. Они служат при церкви только для насущного хлеба и легкой наживы за счет других. Духовенство не верит в таинства... Священники в своей компании не могут смотреть друг на друга без смеха, вспоминая о тех нелепостях, которые они проповедуют народу за вознаграждение... Я добровольно слагаю с себя сан священника».

Примеру многих представителей православного духовенства, порвавших с церковью, следовали и наиболее честные люди из служителей нехристианских религий.

В течение 1928 г. среди бурят свыше 20 шаманов отказались от религии, прекратили камланья. И.Т. Тарбаев, имевший 30 лет «шаманского стажа», Ф. А. Манусов (41 год) выступили с заявлениями о том, что шаманство — один обман.

В 1928 г. в Башкирии сняли духовный сан 118 мулл и муэдзинов. В Казахстане в одном только Кустанайском округе порвало с исламом 20 мулл. Особенно много служителей культа сняло сан в годы коллективизации, когда с помощью религии кулаки пытались помешать преобразованию сельского хозяйства. В те годы среди духовенства происходило острое классовое размежевание: одна, наиболее реакционная его часть, выражавшая интересы кулачества, пыталась выступать против колхозов, другая, связанная с верующей массой тружеников, не сопротивлялась великому историческому переходу крестьянства от единоличного к коллективному сельскому хозяйству. Успехи социализма постепенно переубеждали многих священников, еще державшихся за церковь, и они покидали «корабль веры».

В этот период от религии начал отходить и ленинградский митрополит Николай Федорович Платонов, который в начале 1938 г. после долгих раздумий снял с себя сан, будучи 23 года служителем православного культа.

В своей автобиографии Η. Ф. Платонов так рассказывает о себе: «Я родился в семье петербургского ремесленника-живописца Федора Кирилловича Платонова 24 ноября 1889 г. Отец, всю жизнь до 1920 г., когда он умер, не менявший своей профессии, на свой трудовой заработок дал мне образование.

Я окончил Введенскую гимназию в Петербурге с золотой медалью в 1908 г. Выйдя из религиозной семьи, поступил в богословские классы Петербургской духовной семинарии, которую окончил первым по разрядному списку в 1910 г.

В 1914 г. окончил Петербургскую духовную академию со степенью кандидата магистра за представленное сочинение на тему «Идея бессмертия души в немецкой философии после Канта». По окончании академии был оставлен в числе первых двух студентов профессорским стипендиатом по кафедре истории философии. Впоследствии я получил степень магистра богословия за сочинение об евангелиях.

С 1914 г. по 1937 г., то есть 23 года, я состоял служителем культа в Ленинграде. Никаким репрессиям со стороны Советской власти не подвергался. Рост культурной жизни страны, успехи социалистического строительства, изучение классиков марксизма-ленинизма способствовали изжитию былых религиозных предрассудков, и я с начала января 1938 г. по убеждению вышел из состава духовенства и ушел из церкви.

Я прослушал полный курс лекций в университете марксизма-ленинизма, на семинарах выступал с оценкой «отлично». Сейчас работаю хранителем музея».

В 1938—1940 гг. Платонов выступал в ленинградских домах культуры, на фабриках и заводах, рассказывая о том, почему он ушел из церкви. Эти рассказы он называл своей исповедью перед народом. Во время осады Ленинграда немецко-фашистскими войсками, в январе 1942 г., Платонов умер.

После смерти Платонова остались его рукописи, содержащие часть его «Исповеди» и огромный труд по истории православной церкви (1890—1936 гг.), написанный на основе архивных документов, из которого он зачитывал различные фрагменты во время своих выступлений. В нашем сборнике мы публикуем эту часть «Исповеди» и несколько отрывков из его неопубликованного труда, относящихся к истории православия в 1923—1936 гг. Весь труд Платонова (около 40 авторских листов), в основном посвященный истории православия в эпоху империализма, ждет еще своего издания. Этот труд разоблачает политическую роль церкви на службе эксплуататорских классов. Платонов собрал богатейшие данные о прошлом православной церкви, так как он наблюдал ее жизнь свыше 20 лет, изучал несколько лет документы святейшего синода, которые хранятся в Ленинградском отделении центрального исторического архива.

Платонов хорошо знал историю православной церкви конца XIX и начала XX века. В своей рукописи он рассказывает, как эта церковь верно служила самодержавию, помещикам и капиталистам, оправдывала жестокую эксплуатацию народных масс, поддерживала эксплуататоров в борьбе против трудящихся.

Рукопись Платонова неопровержимо свидетельствует, что сразу же после победы Октябрьской социалистической революции, в годы гражданской войны и позже, различные, часто весьма значительные группы духовенства выступали враждебно по отношению к Советской власти, сотрудничали с контрреволюцией и всячески ей помогали.

Естественно, что в первые годы Советской власти борьба нашего народа против врагов социалистического государства включала в себя и борьбу против тех реакционных представителей церкви, которые занимались враждебной советскому народу деятельностью. Отдельные служители культа привлекались Советским государством к ответственности не за религиозную, а за антисоветскую деятельность, направленную против интересов нашего народа, в угоду внутренней контрреволюции и международному империализму.

Сам патриарх Сергий в своей книге «Правда о религии в СССР» признавал, что «за годы после Октябрьской революции в России бывали неоднократные процессы церковников. За что судили этих церковных деятелей? Исключительно за то, что они, прикрываясь рясой и церковным знаменем, вели антисоветскую работу. Это были политические процессы, отнюдь не имевшие ничего общего с чисто церковной жизнью религиозных организаций и чисто церковной работой отдельных священнослужителей».

Η. Ф. Платонов в печатаемых нами отрывках описывает этот период истории православной церкви, разоблачая и «тихоновцев» и «обновленцев». При чтении «Исповеди» Платонова следует помнить, что он не был марксистом, не воспринимал жизнь общества как историю классовой борьбы. Вот почему рукопись Платонова может служить лишь источником для изучения истории церкви. Эти воспоминания, имеющие много пробелов в изложении истории церковной жизни России в 1917—1936 гг., не дают ясного представления о том, как постепенно изменялась политическая позиция церкви по отношению к Советскому государству.

В результате успехов социалистического строительства в нашей стране сложилось невиданное морально-политическое единство всего советского народа. «В настоящее время, — говорится в постановлении ЦК КПСС, — в результате победы социализма и ликвидации эксплуататорских классов в СССР подорваны социальные корни религии, уничтожена база, на которую опиралась церковь. Служители церкви в своем большинстве, как свидетельствуют факты, также занимают теперь лойяльные позиции по отношению к Советской власти. Поэтому борьба против религиозных предрассудков в настоящее время должна рассматриваться как идеологическая борьба научного, материалистического мировоззрения против антинаучного, религиозного мировоззрения». Несмотря на то, что большинство населения в СССР давно освободилось от влияния религии, некоторая часть советских людей еще верит в бога. Поэтому наши общественные организации будут вести систематическую научно-просветительную пропаганду, терпеливо разъясняющую антинаучную сущность всякой религии.

Для этой пропаганды будет полезна и исповедь бывшего ленинградского митрополита Η. Ф. Платонова.


ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННЫХ ЗАПИСОК БЫВШЕГО ЛЕНИНГРАДСКОГО МИТРОПОЛИТА Η. Ф. ПЛАТОНОВА

ПОЧЕМУ Я УШЕЛ ИЗ ЦЕРКВИ?

Я СНЯЛ САН

Перед всеми верующими и неверующими я хочу исповедаться в том, как в течение многих лет проповедовал идеи, не соответствующие истине, рассказать, почему я ушел из православной церкви.

Для того чтобы покинуть церковь, пробыв в ней 23 года священником, епископом и даже митрополитом ленинградским, должны быть очень серьезные причины.

Я был в молодости искренне верующим человеком и стал священником «по призванию». В 1914 г. я окончил Петербургскую духовную академию. Священником был с 1914 г. при Андреевском соборе в Петрограде, читал лекции в Московской богословской академии и в Петроградском богословском институте. С 1925 г. был епископом, а с 1934 г. — ленинградским митрополитом.

С остатками прежнего, царского епископата, который ставил своей задачей под видом охраны «старой церкви» держать верующих во тьме религиозных предрассудков и ждал возвращения господства фабрикантов, помещиков и кулаков, я, конечно, не мог идти одним путем. Но и обновленческая организация оказалась такой же реакционной, несмотря на всю свою маскировку и на громкие фразы о преданности социальной революции.

Некоторым верующим могло казаться — благодаря главным образом краснобайству обновленческого митрополита Александра Введенского, — что его направление будет «прогрессивным» движением в церкви. Но действительность показала, что никакого прогресса в церкви быть не может. Для Введенского была характерна церковная «хлестаковщина», «легкость в мыслях необычайная», хитрое извращение науки для укрепления буржуазной идеологии.

Я, пользуясь своим положением, стал внимательно наблюдать, что происходит среди духовенства, изучал людей, имевших влияние в церкви, их симпатии и идеалы, и чем дальше, тем яснее становилось мне, что религия — орудие обмана и лжи.

Многолетний опыт показал мне, что церковь является местом, где люди становятся жертвами самого изощренного обмана. Популярность священнослужителей определяется числом окружающих их «мироносиц» — поклонниц, а ореол святости достигается ханжеством и гнусным лицемерием в целях выколачивания денег у доверчивых людей.

Противна закулисная грызня священнослужителей между собою, интриги и иезуитизм, столь характерные для духовенства.

Я никогда не переставал учиться. Мне хотелось больше знать и понять, что делается вокруг. Я стал изучать гениальные творения Маркса, Энгельса и Ленина, следить за научной литературой, глубже всматриваться в историю человечества и критически разбираться в учении церкви. В свете марксизма-ленинизма я пересмотрел все, что знал с юности, и увидел, что правда жизни не в религиозных вымыслах, а в том великом деле, которое творят народы нашей страны под руководством Коммунистической партии.

Героические подвиги сынов и дочерей родного народа, подъем культуры, расцвет жизни, построение социалистического общества закрепляли в моем сознании те выводы о правде, к которым я приходил на основе научного мышления.

Я стал тяготиться церковной деятельностью. В течение почти всего 1937 г. совершенно перестал служить. Я поступал так, руководимый своим изменившимся и высоким сознанием.

И я ушел из церкви.

Я считаю, что и другим, еще находящимся в церкви, пора перестать эксплуатировать религиозные предрассудки верующих и во имя счастья нашей цветущей Родины отдать все силы на борьбу за построение светлого, коммунистического общества.

Я решил исповедаться перед народом. В речи перед своими прихожанами в Андреевском соборе я рассказал им, почему ухожу из церкви. Моя исповедь ничего общего не имеет с тем «таинством покаяния», которое происходит в церкви.

ЧТО ТАКОЕ ПРАВОСЛАВНАЯ ИСПОВЕДЬ?

Исповедь занимает видное место среди обрядов православного культа. При одиночной, «частной», исповеди полумрак в церкви, мерцание свечей, интимность разговора создают нервное состояние у человека. При общей исповеди такое состояние усиливается тем, что сотни людей переживают общий нервный подъем, который вызывает и вздохи, и плач, и даже истерики.

Для священников исповедь служила всегда не только средством обирания верующих, но и политическим орудием. До последнего времени на языке священников исповедь называется «сенокосом». И действительно, это своеобразный «сенокос»: но это сбор не сена, а рублей. Верующие и не подозревают, что доверие, которое они оказывают попам на исповеди, те используют в своих целях.

Сколько женщин делаются жертвой сластолюбия священников только потому, что в интимной обстановке исповеди создаются подходящие условия для развращения! Посмотрите список вопросов, которые должен предлагать «духовник», согласно чину исповеди, напечатанному в церковной книге «требник»: здесь и вопросы о противоестественных грехах, здесь и выспрашивание подробностей грехов против супружеской верности.

На исповеди каждый священник умеет выспрашивать тайны человека, которые затем помогают ему держать этого человека в своих руках. Этой возможностью священники широко пользовались при царском режиме, когда на исповеди узнавали о революционно настроенных людях. На этих людей они потом доносили властям.

Мне лично верующие люди рассказывали, что один священник, бывший членом Государственной думы, узнав на исповеди от ученицы гимназии, где он преподавал «закон божий», об ее симпатиях к социал-демократической партии, донес на нее в охранку и эту девушку сгноили в тюрьме. Во время гражданской войны священники узнавали на исповеди, где находятся сторонники большевиков, известные исповедавшимся верующим, и выдавали их белым бандитам. Так, в Барнауле 18 января 1918 г. по доносу попа колчаковская разведка расстреляла 18 человек.

Помимо индивидуальной исповеди, в православной церкви была исповедь общая, которую ввел в церковь известный черносотенец отец Кронштадтский (И. И. Сергиев), известный как «чудотворец».

В газете «Новое время» 20 декабря 1883 г. впервые было помещено «благодарственное заявление священнику Иоанну Ильичу Сергиеву» от 16 лиц, будто бы исцеленных им от «многообразных и тяжких болезней». Даже обер-прокурор синода, известный мракобес Победоносцев, писал тогда по этому поводу начальнику главного управления по делам печати, что это рекламирование «весьма предосудительно». В 1894 г. он же указывал: «Едва не каждый день теперь являются в хронике известия о чудесах Иоанна Кронштадтского... Очевидно, и это дело газетной спекуляции...»

Победоносцев упоминал других подобных проходимцев и всех их откровенно называл «ловкими плутами», которые «собирают большие деньги... и прослыли за святых». Однако вскоре и Победоносцев понял, что «чудотворец» может пригодиться царизму, увидев, что Сергиев всей душой готов служить царизму как «всероссийский молитвенник» и ненавидит революцию.

В газетах чаще стали появляться сообщения о мнимых чудесах Сергиева и рекламы его «общих исповедей», через газеты объявлялось, где и когда он служит и т. д. Предприимчивые дельцы стали издавать его портреты, синод выпустил альбомы путешествий этого попа. У Сергиева появились не только выезды, но и собственные пароходы, на которых он и разъезжал в сопровождении специальных корреспондентов газет и художников.

Счёта деньгам Сергиев уже тогда не знал. Прикидываясь «благодетелем», он на виду у других раздавал сотни рублей, а сколачивал в то же время миллионное состояние, из-за которого потом передрались наследники. Со временем мне удалось познакомиться с секретаршей Иоанна — Руфиной Шемякиной. От нее я узнал об обширной переписке, которую вел кронштадтский священник с петербургской знатью — графами, князьями, банкирами. Ему хотелось войти и в придворный кружок: об этом свидетельствуют его многочисленные письма к царю и царице и подхалимски-верноподданнические проповеди. Но при дворе господствовали другие жулики, а с начала девятисотых годов засияла звезда Распутина. Эти жулики не хотели пускать в гору конкурента, и планы Иоанна не осуществились.

В годы первой революции многие рабочие и крестьяне убедились в контрреволюционном характере деятельности Иоанна Кронштадтского. Этот прислужник самодержавия был зло высмеян в тогдашних сатирических журналах.

Но царские власти использовали его прежнее влияние для одурачивания народа. Время от времени этого восьмидесятилетнего старика вывозили из Кронштадта в Петербург, в монастырь на Карповке. Крупные промышленники — Роменские, Фиделины и другие — были фактически распорядителями дел в этом монастыре. Игуменья Ангелина, казначея Анна и секретарша Александра были их ставленницами.

Немало ходило разговоров о молодой игуменье, которую Сергиев знавал, когда и сам был помоложе. Он-тο и вывел ее «в люди», поставив во главе нового монастыря, хотя она по возрасту, согласно церковным правилам, не могла быть даже простой монахиней. Едва не кончились скандалом первые годы ее игуменства: пьяные оргии в монастыре с участием местного священника Владимира стали «притчей во языцех» у жителей Петербургской стороны. Но деньги, поддержка власть имущих и заступничество кронштадтского «чудотворца» замяли скандал, хотя дело дошло было даже до синода.

О приезде «батюшки» в монастырь прежде всего оповещались гнезда его поклонников — иоаннитов, приютившихся около монастыря, на Теряевой и Плуталовой улицах. Это были притоны, в которых ловкие «пророки», «пророчицы», «архангелы» и «апостолы» Христа, будто бы вновь пришедшего на землю в образе Иоанна Кронштадтского, обирали доверчивых религиозных людей. Их главный штаб находился в Кронштадте, где известная в порту проститутка Порфирия Киселева величалась «богородицей», а ее покровитель Михаил Петров («благодетель», а потом и староста Михаило-архангельского собора в г. Ораниенбауме) — «Михаилом-архангелом». В их карманы стекалась добыча от богомольцев, приезжавших в Кронштадт, к «батюшке».

В домишки на кривых улицах Петербургской стороны иоанниты заманивали простодушных верующих, чтобы провести их к «батюшкиной» службе в монастыре и к самому «чудотворцу», передать ему в «собственные ручки» записочки с просьбами, дать освященной им воды и т. д. За все полагалось приношение. Эти изуверы создали в своих притонах целую школу кликушества, заставляя женщин, попавших в их сети, инсценировать припадки «беснования», а потом — «исцеления» по молитвам или от прикосновения Иоанна.

С полицией эти черные вороны, которыми руководила в Петербурге некая Перцева, жили в ладу. Полицейские чины и жандармы получали не только всякие подношения, но и сведения о «неблагонадежных»: многие иоанниты шпионили за «студентами и интеллигентами», которых всегда травил в проповедях и писаниях вдохновитель всей этой мракобесной шайки Иоанн Сергиев.

Иоанн служил по заведенному им самим трафарету. Действовал он больше «оригинальностью» приемов. То вдруг выкрикнет «возглас», то упадет на колени, когда это не полагается по церковному уставу, то подбежит от престола к жертвеннику и сделает вид, что читает ворох бумажек, поданных «о здравии» и «за упокой», и т. д. Говорил Сергиев в проповедях об «антихристе», метал громы и молнии против революционеров, вопил о «скорой кончине мира», слал проклятия науке, искусству, театрам, культуре. Проповеди сопровождались призывом каяться. Разместившиеся в разных местах храма иоанниты кричали о «божественной силе» проповедника, заражали своим исступлением слабонервных. Над толпой стоял общий стон. Это и была пресловутая «общая исповедь».

К 1907—1908 гг. «святость» Иоанна Кронштадтского уже несколько потускнела в глазах верующих. Под влиянием революционных событий многие разочаровались в этом жулике.

Его погромные выступления против революции, клевета на интеллигенцию, науку и искусство, его бегство из Кронштадта во время восстания революционных рабочих и матросов, наконец, связи с алчными и развратными женщинами — все это оттолкнуло от него многих из тех людей, которые раньше чтили его, как святого.

...Моя исповедь — не церковное покаяние, а рассказ, основанный на документах о прошлом православной церкви, о ее деяниях, современником, а иногда участником которых я был.

ПОСЛЕ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Православная церковь в России в эпоху царизма была оплотом самодержавия и идеологом угнетения и эксплуатации трудящихся масс. Самым крупным церковным событием после крушения самодержавия был «поместный собор православной церкви», созванный в августе 1917 г. Временное правительство, организуя этот съезд церковников через посредство синода, главная роль в котором принадлежала члену Временного правительства обер-прокурору синода В. Н. Львову, надеялось получить в лице собора опору для борьбы с надвигавшейся пролетарской революцией. Поэтому на содержание собора было отпущено 15 миллионов рублей из государственных средств.

Собор оправдал эти надежды. Помимо 98 представителей высшего духовенства, в составе собора оказалось 11 князей и графов, 8 сенаторов, 10 офицеров, 22 помещика, 41 представитель буржуазии, 132 чиновника и т. д. Крупными фигурами на соборе являлись князь Трубецкой, граф Олсуфьев-Давыдов, генерал Артамонов, кадет Астров и др. Решения собора поступали на утверждение в епископский совет, в котором доминирующую роль играл известный черносотенец — монархист митрополит Антоний Храповицкий.

Понятно, что при таком составе собор стал средоточием церковной контрреволюции и после Октября не только призывал путем своих воззваний к борьбе против Советской власти, но и организовывал эту борьбу.

С избранием собором патриарха Тихона церковная организация получила своего главу.

Первая попытка Тихона поднять верующих против Советской власти связана с опубликованием ею декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви 23 января 1918 г. Этот декрет впервые в истории человечества гарантировал действительную свободу совести.

Чтобы возбудить трудящихся против правительства, Тихон и его приспешники пустили в ход все меры церковного воздействия: клевету на большевиков, как «гонителей веры и церкви», анафему (отлучение от церкви) всем, кто содействует этим «извергам рода человеческого», как назывались большевики в послании патриарха; организацию специальных братств «для защиты церковного имущества»; устройство массовых демонстраций в форме исключительно торжественных богослужений, крестных ходов, общих исповедей и массовых причащений.

Однако эта борьба против декрета была проиграна контрреволюционерами.

Советская власть национализировала капиталы, недвижимое имущество и торговые предприятия церкви. У церковников было изъято, за исключением Украины, Сибири и Кавказа, где проведение декрета задерживалось обстоятельствами гражданской войны, 715 миллионов рублей, национализировано 84 завода, 436 молочных ферм, 1112 доходных домов, 704 гостиницы. 827 540 десятин монастырской земли было передано крестьянам только от 673 ликвидированных к тому времени монастырей.

Анафема, наложенная Тихоном на большевиков, и контрреволюционные воззвания собора 1918 г. против Советской власти не помогли. Потерянного было не вернуть.

Тихоновских методов борьбы с Советской властью не одобряли некоторые священники, не разделявшие политической ставки на восстановление монархии. Некоторая часть духовенства не одобряла и слишком откровенной борьбы монашеского епископата и реакционного поповства за церковное имущество, за прежние привилегии духовенства и за интересы свергнутого революцией класса капиталистов и помещиков. Более дальновидные священники понимали, что это ослабляет позиции церкви в классовой борьбе, приведет к тому, что церковь потеряет свое влияние на трудящихся.

Еще в 1917 г. в Петрограде образовалась группа, носившая громкое название «союз демократического духовенства и мирян». В союз входило, по свидетельству его организатора и секретаря, тогда протоиерея Александра Введенского, человек 5 «прогрессивных» священников и несколько лиц из буржуазных слоев населения.

Эта группа создалась при поддержке Временного правительства, которое предоставило ей для публичных собраний помещение в доме обер-прокурора синода. Союз получал и некоторую субсидию из средств синода на свое издательство и пропаганду своих идей.

В Москве, в Одессе, в Вятке, на Юге и в Западном крае создавались подобные же ячейки союза. Союз стал издавать газету «Голос Христа», брошюры, а к осени 1918 г. основал и собственное издательство «Соборный разум».

Руководители союза — Введенский, Боярский, Егоров — по вызову генерала Алексеева выезжали на фронт для агитации за войну «до победного конца» перед июньским наступлением 1917 г. Я тоже бывал на совещаниях по этому поводу у протопресвитера Шавельского, но, как отказавшийся вступить в союз, не поехал на фронт.

По приглашению эсера Авксентьева и меньшевика Чхеидзе Введенский, которого в церковных кругах того времени считали эсером, был делегирован от союза на «Демократическое совещание» в сентябре 1917 г., где и выступил с речью в духе своих покровителей. Союз в политическом отношении смыкался с эсерами и меньшевиками.

Союз выступал с демагогическим лозунгом: «Христианство — на стороне труда, а не на стороне насилия и эксплуатации». Буржуазия, поддерживавшая союз, пыталась при посредстве новой церковной проповеди его членов обмануть трудящиеся массы, дезориентировать их в классовой борьбе. Группа священников, входивших в союз, стояла ближе к рабочим массам, чем тихоновцы. Боярский, например, был настоятелем собора в Колпине при Ижорском заводе, Егоров — Введенского собора в рабочем районе Московской заставы. Они не могли не видеть ту беззаветную поддержку, которую оказывали массы рабочих своему правительству, и как эти массы ненавидели свергнутых эксплуататоров.

Однако отсюда не следовало, что деятели союза в классовой борьбе стали на сторону трудящихся. Наоборот, мы видим, что, выбрасывая ложный лозунг, союз в то же время укреплял свои ряды заядлыми врагами трудящихся.

С января 1918 г. в руководстве союза наряду с Введенским и Боярским появляется протопресвитер военного и морского духовенства царской армии Г. Шавельский, который был перед Февральской революцией против «распутинщины» и участвовал в подготовлявшемся дворцовом заговоре против Николая Кровавого. После революции Шавельский был в особой дружбе с генералом Алексеевым и вообще со «ставкой». На соборе 1917—18 гг. он составлял воззвания к армии о продолжении войны «до победного конца»; он «верой и правдой» служил буржуазному Временному правительству.

Из епископов к союзу примкнул один лишь уфимский епископ Андрей (князь Ухтомский), активный контрреволюционер, создававший потом, во время гражданской войны, белогвардейские «полки Иисуса».

Вскоре Шавельский бежал за границу и там «во имя божие» поднимал белогвардейские банды на поход против Советской республики. К 1920 г. союз прекратил свое существование как организация.

Гражданская война разоблачила подлинное лицо реакционного духовенства. В областях, захваченных белыми или интервентами, священники с колокольным звоном встречали захватчиков, ретиво служили в белогвардейских контрразведках. Образовавшееся Высшее церковное управление юга России осуществляло свои права по управлению православной церкви на территории, захваченной Деникиным, а потом Врангелем.

С 1919 г. по требованию трудящихся повсеместно начались вскрытия мощей, являвшихся в руках духовенства сильным средством воздействия на верующих. Получился громадный скандал для церковных руководителей: обнаружились все махинации с каркасами, ватой, воском, при помощи которых монахи фабриковали «нетленные» мощи, оказавшиеся на поверку обычными сгнившими или полусгнившими костями (иногда от различных людей) и в редких случаях мумифицированными трупами. Так, например, я хорошо знаю всю историю вскрытия мощей Иакова Боровичского, находившихся в Валдайском мужском Иверском монастыре Ленинградской области. Монахи веками распространяли сказки о приплытии этих мощей в колоде к берегу, об их нетленности, благоухании, о чудесах от них...

Начиная с XVI века сотни тысяч простаков приходили на поклонение этим мощам, отдавая монахам трудовые гроши, из которых составлялись несметные богатства этого монастыря.

Когда 16 марта 1919 г. в присутствии около 2000 граждан вскрыли мощи, там оказалась «только груда потемневших от времени костей, обмотанных ватой», на которую были одеты покровы, придававшие вид фигуры этим частично развалившимся, а частично уже совершенно истлевшим костям (не хватало пальцев на руках, пяточных костей и т. д.). Когда монахами, производившими весь процесс вскрытия, вата была удалена, то в воздухе распространился острый запах тления. Когда мощи были вскрыты и граждане, допущенные к осмотру их, убедились, что вместо нетленного тела в раке лежат тлению подверженные кости и что никакого чуда не произошло, то возбуждение их резко упало, они стали критически относиться к мощам, осматривали их уже не с благоговением, а просто с любопытством и из их среды вместо возгласов недовольства стали слышаться уже критические замечания как по адресу священников, так и по адресу мощей.

В 1922 г. Тихон сделал попытку поднять восстание против Советской власти в связи с декретом об изъятии церковных ценностей в помощь голодающим Поволжья. Но среди верующих трудящихся, на которых Тихон думал воздействовать своим авторитетом, он не встретил поддержки. Правда, в различных местах были спровоцированы реакционным духовенством эксцессы, но инициаторы преступных махинаций (в Петрограде, Москве, Шуе, Туле и др. местах) были быстро разоблачены и понесли заслуженное наказание.

Тихон был изобличен во многих антисоветских действиях — таких, как организация сопротивления изъятию церковных ценностей, анафемствование большевиков 19 января 1918 г., посылка Николаю Романову в Екатеринбург через епископа Гермогена просфоры и благословения, рукоположение в священный сан и приближение к высшим иерархическим должностям целого ряда лиц, определенно выявивших себя в качестве приверженцев старого, монархического строя, превращение церкви в политическую организацию, прикрывшую своей ризой и впитавшую в свои приходские советы те безответственные элементы, кои хотели именем церкви и под флагом церкви свергнуть Советскую власть.

РАСКОЛ ЦЕРКВИ

В связи с тем что часть духовенства не поддержала Тихона, среди нее образовались группы: «Живая церковь» (протоиерей В. Красницкий), «Союз церковного возрождения» (епископ Антонин Грановский), «Союз общин древнеапостольской церкви» (СОДАЦ) (протоиерей А. Введенский) и т. д. Основными пунктами всех этих обновленческих программ являлись заявления о «признании справедливости социальной революции» и декларации об отмежевании от всех контрреволюционеров.

Разнообразие этих группировок объясняется тем, что каждая из них в погоне за влиянием на церковные дела стремилась завоевать определенные слои верующего населения. «Живая церковь» привлекала на свою сторону белое духовенство. «Союз церковного возрождения» преобладающее влияние на церковные дела давал так называемым мирянам. «Союз общин древнеапостольской церкви» приманивал мистически настроенных людей. «Свободная трудовая церковь» думала привлечь на свою сторону рабочих и выбрасывала лозунги: «Все колокольни под метеорологические станции» и т. д. Все эти группировки церковников были формой нащупывания возможных путей для проникновения в среду трудящихся.

«Живая церковь» хотела сорганизовать белое духовенство, предоставив ему занимать епископские должности, несмотря на его брачное состояние, право второго брака, право распоряжаться всеми делами в храме, право пользования всеми средствами церкви, объединенными в «единую церковную кассу», наконец, право управления делами церкви через участие в созданных по принципу коллегиальности епархиальных и высших церковных управлениях. Красницкий надеялся, что организованное белое духовенство сможет надолго удержать в зависимости от себя мирян, особенно в селах.

Но против таких установок восстали верующие миряне. Они, разбуженные уже Октябрьской революцией от многовековой спячки, вовсе не хотели оставаться «безгласным стадом». Это учли деятели прежнего «Союза демократического духовенства» и для укрепления церковных позиций в классовой борьбе решили создать свои «древнеапостольские общины», в которых при формальном демократизме для мирян, при их заинтересованности в материальных ресурсах храма руководящая роль в церковной политике оставалась бы все-таки за попами.

Рост капиталистических элементов в начальный период нэпа окрылял церковников надеждой, что поставленный в процессе классовой борьбы исторический вопрос «кто — кого?» решится в сторону старого, капиталистического уклада.

Епископы в большинстве своем очень недолго поддавались влиянию политических лозунгов обновленцев и уже с июля 1922 г. стали порывать свою связь с высшими церковными управлениями и образовывать местные «автокефалии», то есть объединения.

Руководители таких объединений начали заявлять, что они «признают всецело обязательным для церкви в лице ее представителей как духовных, так и мирян, безусловное подчинение государственной власти и всем ее законам и установлениям». Так заявляли, например, в своем послании петроградские епископы Алексей Симанский и Николай Ярушевич.

2 мая 1923 г. обновленцы созвали в Москве «второй поместный собор православной церкви».

Постановления этого собора отразили установки прежнего «Союза демократического духовенства», руководитель которого А. Введенский был докладчиком на соборе по основному вопросу о Тихоне и об отношении к социалистической революции. Обновленческие попы попробовали вынести на этом соборе самые радикальные постановления: лишили патриарха Тихона сана и монашества за контрреволюционную деятельность; утверждали, что Советская власть государственными методами строит на земле «царство божие», и договорились до того, что объявили капитализм смертным грехом.

Монашеский епископат, окружавший Тихона, объединился и объединил свои «автокефальные» епархии под главенством Тихона. Патриарх Тихон и его окружение, поняв, что открытая борьба против Советской власти ведет к утрате влияния церкви среди трудящихся, выступили с заявлением об изменении своей политической позиции.

В воззвании к пастырям и пасомым от 14 (1) июня 1923 г. Тихон писал о прошлом: «Мы каемся и скорбим о жертвах, получившихся в результате нашей антисоветской политики. Злоумные люди толкали нас на эти действия». О настоящем: «Сознав свою провинность перед народом и Советской властью, я желал бы, чтобы так поступили и те, которые вступили в совместные действия с врагами трудового народа — монархистами и белогвардейцами». Обновленцы растерялись и, чтобы удержать свою организацию от совершенного распада, решили в августе 1923 г. распустить все свои группы и избрали «синод» из нескольких человек, в числе которых были священники и миряне; возглавили они этот «синод» митрополитом Евдокимом, епископом старого посвящения, оставшимся среди обновленцев. Митрополит А. Введенский остался в этом «синоде» общепризнанным «идейным» лидером обновленчества. Митрополит Антонин и протоиерей В. Красницкий обновленческому «синоду» не подчинились.

Обновленчество было религиозной формой возрождавшейся буржуазной идеологии, так называемого «сменовеховства». Сменовеховство являлось выражением надежд внутренних и внешних врагов на перерождение Советской власти. Сменовеховство было идеологией растущей новой буржуазии, мало-помалу смыкавшейся с кулаком и со служилой интеллигенцией. Эта идеология новой буржуазии исходила из надежды на то, что Коммунистическая партия должна якобы переродиться, а Советское государство превратиться в обычную буржуазную республику. Поэтому главная задача, по мнению сменовеховцев, заключалась в политической консолидации новой буржуазии. Тысячи ее представителей несли в церковь свои настроения и надежды. Весь аппарат своего агитационного и организационного воздействия на верующих обновленческое руководство поставило на службу укрепления сменовеховской идеологии. Утверждая, что духовенство должно проповедовать христианский коммунизм, обновленцы стремились дорогим для трудящихся словом о коммунизме привлечь к себе массы, отходившие от церкви.

Обновленчество хотело укрепить новую буржуазию, этого классового врага пролетариата, и, прикрываясь революционными фразами, получить влияние в широких массах трудящихся.

Староцерковничество свое стремление к восстановлению капитализма выражало гораздо более откровенно. Оно также прикрывалось заявлениями своего патриарха Тихона о признании Советской власти, но в то же время открыто и откровенно делало ставку на нэпмана, кулака и остатки свергнутых революцией классов.

Один обновленческий деятель в «открытом письме» к тихоновскому ставленнику в Ленинграде епископу Мануилу Лемешевскому писал 28 декабря 1923 г.: «Да, сейчас Вы можете торжествовать — отдушина для протеста с быстротой втягивает в себя всю накипь и гниль современного христианского общества; кто с Вами? Религиозные балерины (разумеется Спесивцева, тогда игравшая заметную роль в качестве любовницы одного местного монаха-архиерея.— Авт.), усердные к храму божию обдиралы и обиралы со всех рынков, «мистические» женщины, которых Вы запугиваете отпадением от православия, разные «именитые люди земли российской» (не добитые еще, укрывшиеся в щелях нового, советского общества), представители прежней знати, дворянства, офицерства и все, все... «обиженные» Советской властью».

Однако подобные заявления не должны вводить нас в заблуждение относительно роли и позиции самих обновленцев. И староцерковники и обновленцы одинаково усердно боролись за одну цель — за сохранение под влиянием церкви возможно большего числа верующих.

В те годы церковь представляла еще внушительную по своим размерам организацию. Тихоновцы считали, что к 1928 г. в каноническом общении с нею находилось приблизительно до 40 тысяч приходов. Обновленческий «синод» дал справку о том, что у обновленцев находилось к 1 октября 1925 г. около 16 тысяч приходов. Обновленцы установили тесный контакт с американской методистской церковью, представитель которой Геккерт подвизался в СССР, снабжая «синод» крупными суммами. Обновленцы думали, очевидно, опереться в своей деятельности и на папскую организацию, принимая на своем соборе в 1925 г. католического шпиона аббата Мишеля д’Эрбиньи.

Объявив себя снова патриархом и собрав около себя старых архиереев, Тихон повел наступление на обновленчество. Он объявил обновленческий собор 1923 г. неправомочным, а его постановления «не имеющими силы».

В ответ на это некоторые обновленцы уверяли о будто бы своей близости к Советской власти, даже иногда выдавали себя за ее агентов с провокационной целью. Был такой случай. Обновленческий священник С. Андреев, уполномоченный церковного управления по Лужскому району Ленинградской области явился в кожаной тужурке в Череменецкий монастырь, выдав себя за «комиссара», и забрал к себе в собор икону, которая давала большой доход. Обновленческий благочинный г. Череповца В. Рябинин выдавал себя за «всемогущего ходатая» перед гражданской властью по церковным делам, одурачивая недалеких мирян.

Однако ни церковный реформизм, который тогда объявили обновленцы, ни политическое приспособленчество не привлекали к ним широких масс верующих. Это отражалось на доходах обновленцев и озлобляло их против тихоновщины, как оказавшейся более счастливой в деле укрепления своего влияния среди церковников. Началась «грызня» попов между собою из-за обладания отдельными храмами, борьба за церковные доходы.

Главным источником доходов после разоблачения мощей в период 1922 г. оставались «чудотворные иконы», из-за которых теперь и шла драка, иногда требовавшая для предупреждения физического насилия вмешательства милиции, как это было, например, при «взятии» Воскресенской церкви или Вознесенского собора в Ленинграде. В отдельных городах то одна, то другая организация захватывала в свои руки какую-либо особо чтимую икону, и тогда противная сторона старалась разжигать религиозный фанатизм, восстанавливая верующих против захватчиков и всегда стараясь обвинить власть в потворстве имеющим «святыню».

Успехи социалистического строительства, общее повышение культурности, антирелигиозная пропаганда вызвали уменьшение числа верующих, и священникам стало перепадать значительно меньше трудовых рублей. Поэтому-то из-за них и разгорается борьба.

Мы располагаем сведениями о количестве крещений, церковных браков и погребений, совершенных в 20 крупных храмах Ленинграда в период с 1 октября 1922 г. по 1 октября 1923 г. и в период с 1 октября 1924 г. по 15 сентября 1925 г. Против 4 тысяч крещений в первый отчетный год во второй их было на 1 тысячу с лишком меньше; браков — всего 450 против прежних сотен браков в каждую четверть года; число церковных погребений на больших кладбищах (как Смоленское) упало на несколько сот, а по отдельным церквам свелось к единицам в год.

Церковный раскол был выгоден для тех, кто сумел удержать около себя большинство верующих: такие священники хотели идти на уступки противнику, чтобы не потерять своих «пасомых», и уже в корыстных своих целях поддержали раскол.

Каково же было распределение церковных группировок по территории Союза?

К началу 1924 г. в Москве почти все храмы были тихоновскими. У обновленцев оставался храм спасителя, несколько доходных часовен, 3 — 4 церкви и кладбища.

В Ленинграде большинство церквей ушло в тихоновщину, но крупные церковные центры оставались у обновленцев. В центральной части Союза долго было неустойчивое положение, церкви переходили от одной ориентации к другой. Чем ближе к Югу, тем обновленчество было крепче. На Украине 1200 приходов принадлежало «автокефальной» церкви, 1/3 храмов Украины были обновленческими. Сибирь имела крепкие обновленческие кадры и центры. В общем, соотношение сил было таково, что две основные группировки — тихоновщина и обновленчество — количественно были почти равны; но в 1925 г. обновленчество располагало меньше чем одной третью приходов.

СРЕДИ ОБНОВЛЕНЦЕВ

Патриарх Тихон Белавин во главе староцерковников и митрополит Евдоким Мещерский во главе обновленцев — вот две фигуры, действовавшие от лица православной церкви к началу 1924 г. Протоиерей В. Красницкий во главе «Живой церкви» и митрополит Антонин Грановский во главе «Церковного возрождения» свою деятельность сами расценивали только как «групповую», не претендуя на общецерковное руководство.

Евдоким Мещерский был монахом-политиком, управлявшим до революции православными приходами США и привыкший там к интриганству. Он был глубоко заражен духом буржуазно-капиталистических взаимоотношений между церковью и государством.

Вернувшись в Россию в конце 1918 г., он в Нижнем Новгороде (теперь город Горький) попробовал истолковать по-буржуазному закон об отделении церкви от государства в том смысле, чтобы сохранить за церковью право быть «государством в государстве», свысока относящимся к существующей власти и сохраняющим полноту влияния на массы.

«Дело церкви — вера, — говорил он, — а не политика: вера одна, а политик много».

Рост сознательности трудящихся неудержимо шел вперед, и церковь все больше и больше лишалась доверия трудящихся.

Успехи трудящихся в деле восстановления промышленности, рост социалистических элементов народного хозяйства за счет капиталистических, достижения в деле ликвидации неграмотности и поднятие общего культурного уровня населения в период 1925 — 1927 гг.— все это заставляло церковников с тревогой смотреть в будущее. А. Введенский писал в январе 1925 г.: «Умрут тихоновские и обновленческие панихидные старушки, Сухаревка изжита будет государственным экономическим аппаратом, контрреволюция будет добита — что станет с церковью? Подрастающее поколение не приемлет церковной идеологии, не понимает ее, смеется над ней. Да, смех молодежи — вот что страшнее всего церкви. Жуткий и смешной анахронизм — вот что такое религия для надвигающейся смены».

Это признание характерно. Церковь видела, что рушится ее опора. Поэтому у руководителей церкви зреет мысль о необходимости создать такую церковную организацию, которая могла бы удержать в церкви трудящихся и в первую очередь молодежь.

А. Введенский еще в 1923 г. выступал на собрании баптистов и евангельских христиан в Ленинграде с проповедями, в которых выражал радость по поводу объединения различных исповеданий «для защиты веры». Он же демонстративно принял потом в своем Захарьевском храме «в общение с церковью» известного проходимца Ивана Чурикова, этого «братца», который вел в своей «коммуне» преступную контрреволюционную агитацию и эксплуатировал одураченных им простецов. Он же держал связи с католическими кругами, среди которых работал известный иезуит —шпион Мишель д’Эрбиньи, советник при папе римском по русским делам. Введенский, Боярский и другие водили знакомства с руководителем «русского католичества» папским экзархом Федоровым, высланным впоследствии за границу. Московский, а потом ленинградский митрополит Серафим Руженцев говорил еще определеннее: «Мы не можем смотреть на католичество враждебно, а скорее следует принимать его, как двоюродную сестру... есть католики, которые чувствуют родство своих вожделений с идеями обновленчества».

В Ленинграде, в Захарьевской церкви (которая была штаб-квартирой Введенского) мы видим настоятелем (по рекомендации Введенского) священника Михалева, который стал потом католическим попом; Вячеславова, который демонстративно во время православной службы молился за католических инквизиторов, этих псов католицизма, заливших землю кровью борцов за науку, за прогресс, за творческую свободу человека; видим католиков и католичек среди «почитателей» Введенского.

Иерархия обоих направлений развила широкую культовую деятельность; попы старались оттягивать массы к своим часовням, «чудотворным» иконам, «ночным молениям» и т. д. В Ленинграде в Покровской церкви на площади Тургенева попы состряпали «явление» иконы божьей матери, выставили эту икону посреди храма, служили молебны, жгли свечи перед ней, объявив ее «чудотворной», и целые дни и ночи держали открытым храм, зазывая народ с расположенного на этой площади рынка.

Все это приняло такие размеры, что некоторые из эксплуататоров религиозного чувства верующих сами устыдились. В заявлениях снимавших сан священников подчеркивалось лишь разочарование в церкви.

Вот, например, как один из таких снявших сан — П. Чуев, бывший настоятель Исаакиевского собора, мотивировал свой поступок в письме, помещенном в газете «Ленинградская правда» от 1 марта 1925 г.: «Поняв, что церковь — при изменившихся условиях общественно-материальной жизни — может существовать при том условии, если она пойдет рука об руку с сбросившим с себя в 1917 г. цепи капитализма народом, я принял непосредственное участие в так называемом обновленческом движении.

Мне стало понятно, что обновленческое движение пыталось сохранить старые порядки... Лидеры обновления — группа монахов и церковных карьеристов, прикрываясь громкими революционными фразами, по-прежнему мечтает лишь об одном — собственном кармане. Поэтому я нахожу невозможным для себя больше оставаться в рядах церковников и сложил с себя сан, отрекаясь по призыву епископа Евгения Белкова от церкви и от общества так называемых верующих».

В подобном же духе были заявления и других священников, уходивших из церкви.

Раскол церкви углублялся. Верующие не только делились между наличными церковными ориентациями, но раскалывалось внутреннее единство церкви: колебалась прежняя вера людей, расшатывались вековые устои церковных предрассудков по мере приобщения трудящихся к основам научного знания. Некоторые обновленцы оскорбляли религиозное чувство верующих. Митрополиты подъезжали к храмам для совершения богослужения с «дамами» (митрополит Введенский, митрополит П. Сергеев и др.); попы выходили на паперти храмов с папиросками, устраивали в комнатах при церквах пьянки. В 1925 г. был смещен председатель «синода» митрополит Евдоким Мещерский. Он был уволен в долгосрочный отпуск, и на его место избран митрополит Вениамин Муратовский, бывший в то время ленинградским митрополитом.

Когда белые банды Колчака захватили Омск, где во время гражданской войны епископом был Вениамин Муратовский, последний выступил с особым воззванием против красных, призывая «божие благословение» на белые армии. Но в 1925 г., будучи 69 лет от роду, он отказался от всякой политической деятельности и был весьма пригоден обновленцам для маскировки: с одной стороны, он был старый архиерей, располагавший к себе верующих; с другой — он доживал свой век, уже впадая в детство (его и звали «рождественский дед»), ни в какой степени не мешая дельцам обновленчества — Введенскому, Боярскому.

7 апреля 1925 г. Тихон подписал свое завещание. Он писал, что «принцип свободы совести обеспечивает всякому религиозному обществу вести свои религиозные дела по требованию своей веры». Тихон заявил, что «осуждает всякое явное или тайное общение с врагами Советской власти, всякую явную или тайную агитацию против нее»; он писал, что «пора понять и не питать надежд на возвращение монархического строя и убедиться в том, что Советская власть — действительно народная, рабочая, крестьянская власть, и поэтому прочная и непоколебимая».

После смерти Тихона в 1925 г. в руках обновленцев оказался важный документ. Тихоновский епископ, командированный в главный город Уругвая — Монтевидео, Николай Соловей, прислал в синод заявление о своем присоединении к обновленчеству и в этом письме сообщил: «12 мая 1924 г., за четыре дня до моего отъезда за границу, я имел двухчасовое совещание с патриархом Тихоном. Патриарх Тихон дал мне собственноручно написанное письмо с указанием следующего содержания: 1) что я принят и возведен в сан архиепископа, 2) что святая церковь не может благословить великого князя Николая Николаевича, раз есть законный и прямой наследник престола — великий князь Кирилл. Распоряжение это он сделал на первом листе моего чиновника (служебная книга), который был подклеен к переплету и заклеен другими двумя листами. Листы были для этой цели вплетены в чиновник, как с передней, так и с задней сторон. Одновременно с этим я послал письмо председателю ВЦИКа Михаилу Ивановичу Калинину, в котором все подробно изложил. Смиренный Николай Соловей, архиепископ всей Южной Америки. Монтевидео. 7 августа 1925 г.»

Тем самым тихоновщина была скомпрометирована политически; разоблачением Николая Соловья была взята под сомнение искренность заявлений патриарха Тихона и других архиереев его группы о «лояльности».

После смерти Тихона Григорий, архиепископ свердловский, с целым рядом епископов выкинули лозунг «аполитичности» церкви и в доказательство своего отказа от монархических традиций стали настаивать на необходимости «соборного» управления церковью. Они собирали съезды своих сторонников и, пытаясь привлечь к себе трудящихся, даже назвали свое центральное церковное управление «советом» («высший церковный совет» — ВЦС).

Но все эти подделки не дали «григорьевщине» желательных результатов. К ВЦС примкнуло меньше 1/3 приходов тихоновщины. Каково было политическое «нутро» организаторов григорьевщины, можно судить хотя бы по тому, что митрополит Митрофан был членом «высшего церковного управления юга России» у Деникина и Врангеля; епископ Борис был известен как ярый контрреволюционер в рязанской епархии; епископ Беликов в Томске был в царское время крупным синодальным деятелем.

Местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий признал в декларации от 29 июля 1927 г., что и после Тихона церковники жили надеждами на восстановление монархии. Сергий призывал всех «пересмотреть свое отношение к советской действительности» и, так сказать, размежеваться: кто не может преодолеть в себе симпатий к старому строю, тому предлагалось отойти от дел церковных, а тех, кто останется в подчинении Сергию, он убеждал быть лояльными по отношению к Советской власти, чтобы чувствовать, что «радости Советской власти — наши радости; ее горести — наши горести». Сергий и группа епископов, сплотившихся около его управления, получили название «Московской патриархии».

За время с 1917 по 1923 г. к церкви пришло много новых людей. Прежние церковные «воротилы» из купцов и домовладельцев отошли на второй план, их уже крепко стукнула пролетарская революция. К церкви пришли и пристроились к ее руководству выбитые из колеи кадетствующие, эсеровские и меньшевистские элементы старой интеллигенции, стремившиеся превратить церковные организации в боевые ячейки контрреволюции. Для примера можно взять ленинградские храмы.

Церковные организации тогда назывались еще приходскими советами. Состав приходских советов впитал в себя, судя, например, по Андреевскому собору, и бывших членов «союза русского народа» (Королев), и бывших кадетов (Савицкий, Павлухин), и членов заговорщического «национального центра» (Шпергазе), и бывших крупных фабрикантов (П. Павлухин), и торговцев (Харитонов, Большаков), и домовладельцев (Разживин). Был даже один бывший эсер — Цыганков.

Такими же объединениями политических дельцов, настроенных враждебно к Советской власти, являлись приходские советы и при других храмах. В 1921 г. автор этих строк был вызван на квартиру зам. председателя приходского совета Андреевского собора Л.И. Шпергазе. Там оказался другой известный тогда церковный делец, профессор университета Д. Гримм (бежавший вскоре за границу) и представитель какого-то «очередного» заговорщического центра из Москвы. Мне сделали предложение возглавить церковное руководство после ожидавшегося ими переворота, ссылаясь при этом на имеющуюся уже какую-то договоренность с церковными кругами. Разговор был короток; я категорически отказался от какого бы то ни было контакта с дельцами в области политических авантюр. Однако церковное руководство старалось использовать таких политических авантюристов в интересах церковной контрреволюции.

В составе двадцатки Андреевского собора, как мы уже видели, к 1923 г. было сильное контрреволюционное ядро во главе с одним видным политическим дельцом. Но так как здесь поп-обновленец мог без особого труда собрать себе большую группу сторонников, прежние активисты были вынуждены уйти и создалась новая двадцатка. В соседней Екатерининской церкви было наоборот: там поп-контрреволюционер, зять известного черносотенца-попа Ф. Орнатского, Яворский, собрал своих сторонников и с их помощью выгнал из двадцатки группу лиц, желавших примкнуть к обновленческому движению. Состав богомольцев той и другой церкви был одинаков в силу даже общности территории, на которой расположены эти храмы, и однако Андреевский собор стал, как называли, «цитаделью» обновленчества, а в Екатерининской церкви укрепилась «автокефалия».

С каждым годом по мере успехов индустриализации страны все большие и большие слои трудящихся усваивали основы материалистического мировоззрения и влияние церкви падало.

Прежде всего это сказалось на отходе от церкви все новых слоев рабочих, чему способствовала все время расширявшаяся сеть школ, средних и высших учебных заведений. К 1928 г. учебой было охвачено до 15 миллионов человек. Прежде темные, неграмотные работницы, прислуга из буржуазных домов, деревенские девушки и женщины, приезжавшие в город на заработки, которые пополняли «христово стадо» в дореволюционной России, теперь превращались в сознательных, грамотных и культурно развивавшихся индустриальных работниц, с презрением относящихся к церкви.

В период 1923 — 1927 гг. по всему Союзу прошла волна докладов и диспутов на религиозные темы, особенно в связи с оформлением обновленческого движения. Вожаки церковников старались убедить рабочих в необходимости веры для их счастья, в полной совместимости религии и науки. Слушателей на такие диспуты собиралось много, но неизменно священники и их приспешники получали отповедь от рядовых рабочих, осознавших уже силу научного знания. В стране развернулось антирелигиозное движение. По требованию трудящихся в период 1923—1927 гг. был закрыт ряд храмов, по преимуществу в городах. Правительство закрывало храмы лишь в тех случаях, когда имелось законное требование большинства трудящихся.

Когда в 1924 г. закрывали по требованию всего коллектива Кировского завода Путиловскую церковь, ненавистную рабочим тогдашнего «Красного путиловца», построенную на обязательные взносы от рабочих в годы реакции во славу Николая Кровавого, попы всего города подняли агитацию за противодействие работе комиссии по приему церковного имущества; только организованность самих рабочих и провал в их массе поповской агитации предотвратили возможные эксцессы.

Всё использовалось попами в целях антисоветской агитации среди верующих. Так, когда в 1924 г. случилось в Ленинграде большое наводнение, попы объяснили его тем, что за несколько месяцев до этого была перенесена в Андреевский собор икона Николая, из часовни на Николаевском мосту (теперь мост Лейтенанта Шмидта).

Церковники не жалели средств на «блестящее» театрализованное «оформление» своих богослужений, думая, что рабочий поддастся обаянию священного ритуала.

В период 1924—1927 гг. не редкость были службы в храмах при участии 40 — 50 священников, при хорах по 40 человек. Церковники собирали из разных церквей города для религиозной церемонии (крестного хода, омовения ног и т. п.) и священников, и верующих. По селам разъезжали архиереи с десятками священников для «совершения богослужения».

У рабочих не имели успеха все попытки священников «реформировать церковь». Митрополит Антонин Грановский, практиковавший свои новшества в Заиконоспасском монастыре (Москва), ответвление его общины в Ленинграде, известное под названием «Общество сочетания религии и жизни» (егоровщина), Боярский со своими попытками церковного реформизма и др. не могли удержать широкие слои рабочих в числе верующих.

Моральное разложение духовенства, пожалуй, нигде не обнаружилось с такой яркостью, как в группе сторонников и друзей Боярского. Разврат, присвоение денег из церковных сумм, пьянство, ханжество, карьеризм — все это было не только «притчей во языцех» по отношению к этой группе лиц, но самим церковным органам приходилось заниматься рассмотрением жалоб на недостойное поведение обновленцев-реформистов (дело о священнике Вячеславове, о священнике Брудинском и др.).

Духовенство пробовало воздействовать на наиболее отсталые слои работниц и рабочих «чудесами», «исцелениями» и т. д. Можно привести примеры из ленинградской жизни — подобное же имело место и в других рабочих центрах. В районе Пороховых, в рабочих районах Нарвской и Московской застав, в Колпине, в Гавани и т. д. священники устраивали инсценировки «чудес»: брали нервнобольных женщин, при помощи наемных лиц приводили их в храмы к «чудотворным» иконам, избивали их тут, изгоняя «злого духа»; те бились, кричали, а потом священник читал молитвы, служил молебны, и, когда больная наконец приходила в себя, оставленная в покое, — это называлось «исцелением»... Но и это шарлатанство не помогало.

В конце 1927 г. и «сергиевцы», и «обновленцы», а вслед за ними и более мелкие церковные группировки ввели обязательное поминовение Советской власти за богослужением, думая, что этим привлекут рабочих к церкви.

Недовольные Сергием за его «соглашательство» архиереи и священники из враждебных Советской власти элементов разжигали среди кулаков ненависть к «антихристовой власти» большевиков.

Нужно было найти церковный предлог для отхода от митрополита Сергия. Его нашли в том, что Сергий самовольно захватил власть в церкви. Что это было только вымышленным предлогом для маскировки политических причин разделения, видно из того, что глава нового движения митрополит Иосиф Петровых сам же получил назначение на должность митрополита ленинградского от митрополита Сергия, то есть признавал его власть, как своего начальника.

В 1928 г. Иосиф и другие архиереи, его сторонники, выступили против Сергия, недовольные его стремлением добиться лояльного отношения к Советскому правительству.

Глава «иосифлянства» Иосиф в царское время пресмыкался при дворе небезызвестной святоши-немки (сестры последней царицы) Елизаветы Федоровны. Прикрываясь маской монашеского смирения, Иосиф Петровых душил всякое проявление оппозиционных настроений среди студентов старой Московской духовной академии, в администрации которой он состоял.

Сторонники иосифлянства, как признает один из епископов, Григорий Лебедев, «развили крайнюю пропаганду всяких фанатичных взглядов, забрасывали верующих листовками, насыщали безответственной агитацией и подогревали публичными (иногда весьма предосудительными) выступлениями своих вожаков». Некоторые священники этого направления, например известный по Ленинграду Ф. Андреев, заранее брали ориентацию на католичество, распространяя здесь взгляды В. Соловьева, бежавшего за границу Карсавина и других апологетов католичества.

По мере развития успехов коллективизации сельского хозяйства падало влияние духовенства среди населения. Последующая ликвидация кулачества как класса на базе сплошной коллективизации привела к ликвидации организационного влияния реакционных церковников, связавшихся с кулачеством, как своей единственной социальной базой в стране.

После ряда кулацких восстаний в отдельных районах Союза, организованных при участии реакционных священников в связи с хлебозаготовками и борьбой против колхозов, иосифлянство увидело свой провал и ушло в подполье.

ОТХОД ОТ ЦЕРКВИ

Параллельно с неудержимым ростом колхозов шел отказ верующих принимать священников по деревням, праздновать «заветные праздники», давать регулярно содержание служителям культа. С 1931 — 1932 гг. в органы церковных управлений начало поступать большое число жалоб сельского духовенства на резкое ухудшение их материального положения. Вот один из докладов попа Лебедева из села Торошковичи (Лужский район, Ленинградской области): «Прежде богатый приход теперь не в состоянии содержать семейного священника, так как громадное большинство населения не нуждается в исполнении религиозных обрядов и не считает нужным поддерживать священника». Череповецкие попы неоднократно жаловались, что в деревнях, приписанных к их храмам, не стало возможности отправлять те «хождения по домам», которые и давали значительную долю средств содержания духовенству.

У обновленцев в мае 1930 г. произошла смена председателя их «синода» после смерти митрополита Вениамина Муратовского. «Первоиерархом» синод по инициативе митрополита Александра Введенского избрал митрополита тульского Виталия Введенского. Виталий — один из «старых» архиереев, специализировавшийся на амплуа «молитвенника». Этим он составил себе карьеру и, не имея даже высшего духовного образования, пробился на епископскую кафедру, умея угождать «власть имущим». «Святоша-скопидом» митрополит Виталий оказался подходящим для поста председателя синода. 1930—1932 гг. были временем усиления антисоветской кампании в капиталистических странах, которая проходила под знаком «крестового похода». 2 февраля 1930 г. Пий XI обратился к генеральному викарию Рима кардиналу Базилио Помпили с письмом, призывающим к походу против Страны Советов. Письмо это было опубликовано буржуазными газетами всех стран и пыталось мобилизовать реакционные силы против великой социалистической республики. Полное наглой клеветы против нашего народа, это обращение папы ко всем католикам было подхвачено архиепископом кентерберийским, лютеранскими попами и раввинами. Был назначен день «всеобщей молитвы о спасении мира от большевиков» — 19 марта.

В 1930 г. в Риме была основана особая школа шпионажа при «святейшем престоле» — так называемый «Руссикум». Официально, по разъяснению папы, это семинария, которая должна готовить «верных сынов церкви», назначаемых к отправке в Советский Союз. Католическая газета «Жизнь католика» разъясняла, что папа «хочет заблаговременно сформировать хорошее русское католическое духовенство». В программу ходило и изучение классиков марксизма, чтобы при появлении на территории СССР эти посланцы папы «в защиту веры» могли представляться совершенно советскими людьми. Главным деятелем по созданию этой семинарии был тот самый иезуит шпион Мишель д’Эрбиньи, которого тепло встречали митрополит А. Введенский и обновленцы на своем соборе в 1925 г.

Несмотря на неудачу затеи с «крестовым походом» (в частности, Сергий выступил с особым посланием против домогательств папы римского) и провал назначенного на 19 марта моления ввиду протеста громадных масс рабочих и друзей СССР за границей, международная церковная контрреволюция не прекращала своих атак против страны социализма. В 1932 г., в послании от 8 мая папа Пий вынужден был признать, что «атеизм уже проник в широкие народные массы... что он неутомимо работает». Это заставило папу теснее сплотиться с пришедшим к власти в 1933 г. озверелым фашизмом. По этому пути пошли и наиболее реакционные церковники в СССР.

Постепенно обновленцы отказались от всех тех «новшеств», которые они стремились ввести в церковную практику в первые годы своей деятельности. Оставили только женатый епископат, так как было уже много женатых архиереев и ликвидация этого института брачных епископов поставила бы в затруднительное положение многих представителей церкви. Оставили и второбрачие духовенства. Реформы же догматического учения, касающиеся изменения культа, введения русского языка в богослужение и проч. — все это было теперь взято под подозрение со стороны обновленческого синода. На пленуме «синода» в мае 1932 г. митрополит А. Введенский с жаром доказывал необходимость «блюсти традиции православия», восхвалял достоинства церковнославянского языка и т. д. Диктовалось это, конечно, не принципиальными соображениями (тот же Введенский несколько лет назад защищал всяческие «реформы» в церкви); вожаки церкви видели, что в храмах остается только наиболее косная часть верующих, что их попытка привлечь трудящихся на приманку «реформированной церкви» полностью провалилась.

Равнодушие к религии, к церковным склокам, ко всем ухищрениям духовенства разжечь религиозный фанатизм становилось в эти годы первой и начала второй пятилеток характерным для широких кругов людей, еще остававшихся верующими.

С каждым годом все больше трудящихся освобождалось от влияния церкви. Например, священник села Горбино Боровичского района Ленинградской области Александров доносил митрополиту, что верующие его прихода на своем собрании постановили просить переоборудовать их церковь под клуб, так как храм им больше не нужен.

В результате влияние духовенства на массы упало.

Для меня стало окончательно ясно, что у церкви нет сил, чтобы поддержать пошатнувшуюся религиозную веру, чтобы доказать недоказуемое бытие бога, существование которого опровергается наукой. Я покинул церковь, снял сан, чтобы остаток своей жизни посвятить делу, способствующему освобождению верующих от религиозных заблуждений.

Митрополит Н.Ф. Платонов. / Правда о религии. Сборник. / Сост. Емелях Л.И. - н.с. Музея истории религии и атеизма АН СССР. – М.: Госполитиздат, 1959. – С. 357-394.

Иллюстрации из текста.
 

 

Во время своих выступлений после снятия сана митрополита Η. Ф. Платонов показывал фотографию с иконы в церкви, построенной князем Барятинским в селе Ивановское, Льговского уезда, Курской губернии. На иконе показано, что «царь печется обо всех», духовенство «молится за всех», а крестьянин «трудится за всех».

 

 

Молебен на Путиловском заводе в Петербурге. Картина худ. Нестерова. Музей Истории религии и атеизма Академии наук СССР.


Посмотреть и оставить отзывы (22)


Последние публикации на сопряженные темы

  • Кто и за что клевещет на Сталина и СССР?
  • Как построить богатую страну с честной и народной властью? Или зачем нужен научный атеизм?
  • Достижения атеистического СССР
  • Несовместимость морали науки и религии или почему Россия не может догнать Америку
  • Равновесие неуравновешенных
  • 
    ПРОЕКТЫ

    Рождественские новогодние чтения


    !!Атеизм детям!!


    Атеистические рисунки


    Поддержи свою веру!


    Библейская правда


    Страница Иисуса


    Танцующий Иисус


    Анекдоты


    Карты конфессий


    Манифест атеизма


    Святые отцы


    Faq по атеизму


    Новый русский атеизм


    Делитесь и размножайте:




    
    Copyright©1998-2015 Атеистический сайт. Материалы разрешены к свободному копированию и распространению.