Борьба за преодоление религиозных влияний в советской школе (1917—1919 гг.)  


В Колыбель атеизма Гнездо атеизма Ниспослать депешу Следопыт по сайту

Глагольня речистая Несвятые мощи вече богохульского Нацарапать бересту с литературным глаголом


 
РУБРИКИ

Форум


Новости


Авторы


Разделы статей


Темы статей


Юмор


Материалы РГО


Поговорим о боге


Книги


Дулуман


Курс лекций по философии


Ссылки

ОТЗЫВЫ

Обсуждаемые статьи


Свежие комментарии

Непознанное
Яндекс.Метрика

Центр Разработки Мультимедийных Материалов - разработка курсов.
Авторство: Рындзюнский П.Г.

Борьба за преодоление религиозных влияний в советской школе (1917—1919 гг.)


20.01.2015 Статьи/Образование

Сеть средних учебных заведений в дореволюционной России отличалась крайней пестротой. Не все школы находились в ведении Министерства народного просвещения, часть их была передана церкви. В ее ведении, помимо специально богословских средних и высших учебных заведений, находилась большая часть начальных школ. Сюда относились: школы грамоты (в конце XIX в. их было около 19 тысяч), церковно-приходские одноклассные и двухклассные (четырехгодичные) школы (около 13 тысяч), а также фактически состоявшие в ведении духовенства воскресные школы.

Многотипностью отличались и школы, которыми ведали Министерство народного просвещения и другие министерства.

«...Школа была целиком превращена в орудие классового господства буржуазии, — говорил В. И. Ленин о дореволюционной школе в России, — она была вся проникнута кастовым буржуазным духом, она имела целью дать капиталистам услужливых холопов и толковых рабочих»[1].

Одним из главных проводников реакционного влияния на школы были религиозные организации.

Влияние церкви на всю сеть народного просвещения было чрезвычайно большое. Многочисленные свидетели, хорошо знающие школьный быт дореволюционного времени, единодушно утверждают, что преподаватель так называемого «закона божия» (непременный член школьного коллектива) надзирал за другими педагогами и за учениками, контролировал занятия по всем дисциплинам. И в органах управления народного образования духовенство играло большую роль.

«Закон божий» преподавался во всех школах. Просвещение в этих условиях отличалось непримиримым противоречием: с одной стороны, основы наук, с другой — стоящие в вопиющем противоречии с ними древние библейские легенды и мифы, которые выдавались «законоучителем» за истину. Весь распорядок в школах повседневно сопровождался религиозными церемониями: молитвой до и после занятий и т. д.

Школьные программы были построены так, что изучение церковных предметов занимало значительную часть учебного времени. В начальных училищах, по положению 1897 г., преподавание «закона божия» отнимало 25% всего учебного времени, в двухклассных училищах Министерства народного просвещения— более 20%, в мужских гимназиях — более 8%, в реальных училищах — почти 7% учебного времени[2].

Подсчитано, какая доля всех учебных часов, потраченных на законченное гимназическое и реальное образование, приходилась на «закон божий». Первое продолжалось 11 лет (два года начальной школы, один приготовительный класс и восемь в гимназии), второе— 10 (два года начальной школы, один приготовительный класс и семь основных классов). Гимназическое образование занимало 9322 учебных часа, из них 760 приходилось на «закон божий»; реальное — 8618 часов, из них на «закон божий» — 696[3].

Эти данные могут дать только приблизительное представление о доле учебного времени, отводимого на религиозное преподавание. Некоторые предметы, помимо «закона божия», тоже наполнялись церковным содержанием и являлись как бы добавлением к курсу «закона божия», например законоведение, церковнославянский язык. Противоречие между школьными знаниями и мракобесием, которое насаждалось в той же школе, невозможно было преодолеть. Страдающей стороной при этом являлись так называемые «светские» науки, которые урезались и коверкались так, чтобы заложенное в них научно-атеистическое содержание было затемнено, скрыто. Раскрытие объективных закономерностей в истории человеческого общества и в природе становилось недоступным школе.

Прогрессивные деятели просвещения давно отмечали засилие церковников в школе как чрезвычайное зло. Какие отрицательные последствия оно имело для учащихся и педагогов, подробно показано в книге А. Петрищева «Заметки учителя», изданной в 1905 г. А. М. Горьким в издательстве «Знание». По материалам своего большого опыта работы учителем в средней школе и сведениям, попадавшим в печать, Петрищев нарисовал для времени конца XIX начала XX в. чудовищную картину засилья духовенства в школе. «Сельский батюшка» по поводу того, что учитель осмелился научно объяснить ученикам вопрос о кликушах, допрашивал педагога: «верует ли он в одержание демонами»? А когда учитель в ответ назвал это суеверием, церковник возбудил дело о нем как о лице, «наводящем крамолу на действия духовенства». Учитель в результате разбирательства его «дела» должен был оставить школу. Та же участь постигла и другого учителя, который, объясняя ученикам, что значит слово «идол», на дополнительный вопрос учеников ответил, что висящая в классе икона — тот же идол, называемый русским словом «образ»[4].

Обращаясь к фактам из своей собственной педагогической практики, Петрищев вспоминает многие случаи, когда законоучители вмешивались в учебную работу.

Петрищев, отвечая на вопросы своих учеников, разъяснил им учение Дарвина о происхождении видов и в свете этого же учения — теорию происхождения человека. Ученики его рассказ передали своим товарищам, учащимся духовного училища, которые, в свою очередь, спросили своего учителя о Дарвине. В ответ они услышали, что Дарвин — «богоотступник, который осмелился восстать против священного писания». О том, что Петрищев осмелился рассказать своим ученикам из городского училища сущность дарвиновского учения, немедленно донесли смотрителю училищ, а тот поручил «отцу» Александру сделать соответствующее наставление Петрищеву. Вот как сам Петрищев передает их разговор:

«о. Александр обратился ко мне:

— Вы говорили, что дарвиновым учением скотоводы и садовники пользуются?

— Говорил.

— Я вас попрошу больше не делать ничего подобного!...

— Вы? При чем тут вы? — удивился я.

— А притом, что я ближайшее ответственное лицо за религиозно-нравственное воспитание детей! — запальчиво ответил батюшка.

— А религия причем?

— Вы — учитель. Вы должны знать, что теория Дарвина еретическая, так как противоречит учению отцов...»[5].

«Отец» Александр продолжал бдительно следить за учителем. Вскоре Петрищев получил очередной выговор за разъяснение учащимся, что такое ледниковый период. «Вы позволяете себе в классе опровергать исчисление лет, принятое православной церковью», — заявил ему законоучитель. Столкновение у них произошло и после того, как Петрищев разъяснил ученикам вздорность рассказа о «чуде» самовозгорания свечей у «гроба господня» в Иерусалиме. «Ученики должны верить в непреложность чудес, — говорил Петрищеву преподаватель «закона божия», — а вы вносите яд сомнения»[6].

Автор убедительно доказал полную несостоятельность той, распространенной среди части дворянско-буржуазной интеллигенции точки зрения на преподавание «закона божия», что, независимо от своего содержания, оно якобы имело благотворное «нравственно-воспитательное значение». Петрищев на основе фактов засвидетельствовал, что на деле это преподавание сводилось к зубрежке бессмысленных формул и что лицемерие законоучителей не могло быть скрыто от учеников: они ясно понимали, что последние преподносят такие «истины», в которые не может верить ни один здравомыслящий человек.

Добавим к сказанному, что, по данным 1911 г., законоучители составляли примерно третью часть всех преподавателей начальных школ (49 тысяч церковников-законоучителей на 154 тысячи учителей).

Русские революционные демократы Чернышевский, Добролюбов, Писарев и другие ярко и убедительно показывали (насколько это можно было сделать в подцензурной печати) всю вредоносность хозяйничанья церковников в области народного просвещения. Чернышевскому, как известно, приходилось сталкиваться с церковными властями во время его работы учителем в Саратовской гимназии[7]. Революционные демократы, ратуя за отделение школы от церкви, выражали мнение всей передовой русской интеллигенции.

Большая часть учителей, особенно низших школ, понимала необходимость высвобождения школы от гнета религии и ее служителей, однако в большинстве случаев не проявляла последовательности и решительности в борьбе за светскую школу.

Н. К. Крупская в своих статьях показала, в каком жалком, подчиненном положении находился учитель средней, а особенно сельской начальной школы в царской России. За ним надзирали и полиция, и инспектор училищ, и «батюшка наблюдал, достаточно ли неуклонно исполняет учитель все церковные обряды, не вольнодумец ли он», следил за ним и местный кулак. «Правительство стремилось сделать учителя чуждым народу», — замечает Н. К. Крупская[8].

Ограниченность мировоззрения большинства учителей обусловливалась тем, что по своему происхождению и быту они обычно примыкали к мелкобуржуазным кругам. Отсюда — неумение значительной части их разобраться в политических вопросах до конца и последовательно, отсюда — их податливость на обман различными «модными» лозунгами буржуазных партий.

Коммунистическая партия задолго до революции вела борьбу за светское образование и ограждение школы от вмешательства церковников всех вероисповеданий.

В программе Российской социал-демократической рабочей партии, принятой на втором партийном съезде в 1903 г., в пункте 13 было зафиксировано требование об отделении школы от церкви. В специальной резолюции, принятой на этом же съезде, «Об отношении к учащейся молодежи», съезд приветствовал оживление революционной самодеятельности учащейся молодежи и призывал все организации учащихся «поставить на первый план в своей деятельности выработку среди своих членов цельного и последовательного социалистического миросозерцания...»[9].

Лозунг светской школы выставлялся и буржуазными идеологами и партиями, однако последовательно бороться за его осуществление они не собирались. Высказываясь за освобождение школы от «опеки» церкви, даже радикально мыслящие, но находившиеся в плену буржуазного мировоззрения представители педагогической мысли не думали о полной ликвидации религиозного влияния в школе; они подразумевали под этим лишь так называемое «свободное» преподавание религии, лишенное казенно-полицейского характера. Они не понимали, что, допуская религию в качестве даже необязательного школьного предмета, они фактически открывали двери школы для поповщины.

Отношение руководящей верхушки профессиональных организаций учителей к вопросу об отделении школы от церкви менялось в зависимости от общей политической обстановки в стране; в годы подъема буржуазно-демократического революционного движения этот вопрос решался ими более радикально, в период спада революционной волны буржуазные руководители учительских организаций сбавляли тон, а после победы пролетарской революции верхушка буржуазного учительского союза, в противовес вновь созданному Союзу учителей-интернационалистов, открыто отказалась от радикального решения этого вопроса.

На своем учредительном съезде в 1905 г. Всероссийский учительский союз почти единогласно принял лозунг борьбы за светскую школу. Но после 1905 г., в период реакции, в учительской среде произошли существенные изменения. Н.К. Крупская описывает их следующим образом: «Лучшие силы учительства изъяты в период реакции. Правительство стало тщательнее подбирать учителей. В то же время революция пятого года усилила влияние буржуазии на интеллигенцию. На учительство буржуазная пресса обратила особое внимание. Она одна обслуживала учительство, которое видело в ней противника ненавистного самодержавия. Учительство все больше и больше пропитывалось мировоззрением буржуазии, проникалось ее идеологией»[10].

Буржуазное Временное правительство не пошло на отделение школы от церкви. Государственный комитет по народному образованию Временного правительства решил вопрос по-другому. «Для школ, поддерживаемых государством, таковых громадное большинство, закон божий продолжал быть предметом обязательным, только школам частным (главным образом средним) разрешалось не вводить закона божия в качестве учебного предмета. Для громадного большинства населения все оставалось по-старому»[11]. Под давлением возрастающей революционности масс комитетом была сделана лишь одна уступка: родители для своих детей, а также сами учащиеся, достигшие 14-летнего возраста, могли путем подачи соответствующего заявления получать разрешение на освобождение от уроков «закона божия». Н. К. Крупская раскрыла истинное значение этого права родителей: «Для этого им надо было проявить инициативу, энергию, интерес к школьному делу, сознание вреда обучения этому предмету, независимость. Само собой, таких родителей будет ничтожное меньшинство, большинство же детей неверующих родителей будет по-прежнему воспитываться в страхе божием»[12].

Решение комитета об обязательном преподавании «закона божия» в школе, с которым согласилось состоявшее из представителей контрреволюционных буржуазных партий руководство Всероссийского учительского союза, было принято под прямым воздействием церковников. «Когда возникло в комитете суждение о преподавании закона божия, — говорил впоследствии видный работник просвещения, возглавлявший отдел съездов Наркомпроса. В. П. Потемкин, — то попы, законоучители потребовали, чтобы их допустили к участию в заседаниях государственного комитета. Они не только были радушно приняты, но и внимательно выслушаны»[13]. В результате соглашения буржуазных политиков-педагогов с церковниками и было принято решение, реакционное содержание которого лишь слегка прикрывалось видимыми уступками.

Церковное влияние было особенно сильным в дореволюционной нерусской школе. Учителями в них обычно были представители духовенства, учебниками служили богослужебные и «священные» книги, школьными помещениями нередко были церковные или прицерковные здания; весь распорядок в них был верен традиции, освященной церковными канонами. Обучение в этих так называемых национальных школах, по крайней мере в высших их разрядах, велось с целью подготовки служителей церкви. К таким школам относились мактабы (начальные) и медресе (средние и высшие школы) у народов распространения ислама, хедеры, талмуд-торы и ешиботы — у евреев. Духовенство главной своей задачей считало сохранение в неприкосновенности во всех этих школах архаической системы обучения; в начале XX в. национальные школы выглядели тяжелым пережитком средневековья.

В старометодных мактабах обучение начиналось с зазубривания арабского языка (ни своего национального, ни русского языка в этих мактабах не изучали), что отнимало не менее полугода, потом начиналось чтение корана: сначала по слогам, потом наизусть. Далее читались и заучивались четверокнижье, описание мусульманских обрядов и т. д. Тяжелая палочная дисциплина, длительное сидение за книгами, написанными на чужом языке, варварская система механического заучивания текстов — все это было характерным для таких школ. «Посещение старометодных мактаб всегда оставляет тягостное впечатление, как от присутствия при истязании детей», — писал один русский педагог, инспектировавший школы в Средней Азии[14].

Но развитие капиталистической экономики требовало светски образованных специалистов. Среди буржуазной интеллигенции с конца XIX в. возникло и ширилось течение за реформирование мактабов и медресе, с целью введения в программу обучения светских дисциплин. Исламское духовенство сопротивлялось этому. Буржуазная интеллигенция, со своей стороны, пошла на компромисс с духовенством: в новометодных школах светские науки изучались лишь как добавление к религиозным дисциплинам.

В своем стремлении отгородить народ от всего прогрессивного мусульманская буржуазия обращалась к пережиткам далекого прошлого. Путем оживления и культивирования этих пережитков она рассчитывала сохранить национальную обособленность трудящихся и укрепить свое влияние на отсталые массы мусульманского населения. Старая клерикальная школа и религиозные обряды у буржуазных идеологов вошли в фонд «национальных традиций».

Насколько ограниченным было требование буржуазных националистов о введении светских предметов в мусульманские школы, видно, например, из резолюции съезда учителей мусульманских школ в городе Омске, опубликованной во втором номере буржуазно-националистического журнала «Макмомат» («Осведомление»), выходившего в городе Уфе в 1908 г.

Эта резолюция получила значение как бы общей программы сторонников создания новометодных мактабов и медресе. Ее назначение — «обосновать» введение в школу таких предметов, как арифметика, история, география, естествознание. Учителя-реформаторы приложили все усилия к тому, чтобы доказать, что их нововведение не поколеблет религиозного характера преподавания в мусульманских школах.

«Хотя эти предметы,— писали в резолюции учителя,— с одной стороны, и считаются светскими, но, с другой стороны, они имеют близкое и прямое отношение к предметам религиозного характера; так, например, при изучении отдела шариата о наследстве и о долях его и применения наследственного права в практической жизни необходимо знание арифметики. Обращение к Кибле во время обязательных молитв, второй основе ислама и первой опоре в вере, требует знания географии». Преподавание естественной истории в мусульманской школе обосновывалось тем, «что, согласно обязательным постановлениям шариата, она является помощницей в различного рода предприятиях, освященных религиозными установлениями»[15].

Эта резолюция, рассчитанная на то, чтобы смягчить нетерпимое отношение реакционного духовенства к делу реформирования мактабов, показывает, как националистическая мусульманская буржуазия, которая говорила устами авторов резолюции, пресмыкалась перед служителями религии. Программа реформированных школ, составленная в соответствии с постановлениями всероссийского мусульманского съезда в Нижнем Новгороде (1909 г.) и более раннего Уфимского губернского совещания (1905 г.), вполне подтверждает этот вывод. И в новометодных школах лица, ведущие учебно-воспитательную работу (мугаллимы), должны были принадлежать к духовенству и подчиняться мусульманскому духовному собранию[16].

Русификаторская политика царизма в Средней Азии выразилась и в создании так называемых «русско-туземных училищ» (их в Туркестанском крае было всего 89, причем лишь одно двухклассное, остальные — одноклассные). В мусульманских классах этих училищ полностью сохранялся религиозный элемент в преподавании. По определению местного директора народных училищ, «русско-туземные училища Туркестанского края представляют собой как бы симбиоз мактаба и русской начальной школы»[17].

Аналогичное положение было в еврейских школах. Задача хедеров, ешиботов и других их разновидностей состояла в том, чтобы «воспитать и образовать нравственную личность на прочной неполитической религиозной основе»[18]. Здесь было то же совмещение учителя и церковнослужителя, учебной и богослужебной книги, то же засилие средневековых форм в распорядках школы и в методах преподавания.

Однако указать на реакционную роль церкви недостаточно для объяснения крайней отсталости дореволюционной еврейской школы. Деятельность еврейских церковников направлялась еврейской буржуазией, от которой они полностью зависели. Еврейская буржуазия, так же как и буржуазия других национальностей России, будучи реакционной, стремилась оторвать «свой» народ от общедемократического освободительного фронта и закрепить свое исключительное влияние на трудящихся «своей» национальности. В этих целях буржуазия всеми мерами боролась против влияния русской демократической культуры на трудящихся евреев. Буржуазные националисты, стремясь сохранить национальную обособленность трудящихся, оберегали в качестве главного признака национального своеобразия не прогрессивные моменты в национальной культуре, а, наоборот, самые отсталые и реакционные пережитки. Эти пережитки препятствовали сближению известной части трудящихся евреев с освободительным движением других народов России, в первую очередь с самым мощным освободительным движением русского народа. Задачам разобщения трудящихся, которые ставила себе еврейская буржуазия (как и мусульманская и всякая другая), более всего отвечала религия. В свою очередь, царизм, заинтересованный в культивировании обособленности и вражды между народами России, стремился сохранить среди них реакционные представления, в первую очередь религию.

«Чем развитее в промышленном отношении страна,— писала Н. К. Крупская,— тем больший объем знаний, который требуется от рабочего и крестьянина. Школа дает эти знания, но это дар данайцев, она дает их под условием усвоения учениками буржуазной идеологии. Данный порядок установлен самим господом богом, он самый разумный, самый лучший, самый справедливый — внушается ученикам»[19].

В силу указанных обстоятельств борьба большевистской партии с проявлениями буржуазного национализма в школьном деле, проводившаяся еще в дореволюционное время, фактически была и борьбой за светскую школу, потому что буржуазный национализм в этом деле всегда проявлялся в стремлении не только сохранить, но и усилить религиозное влияние в национальной школе. «Разделение по национальностям школьного дела в пределах одного государства безусловно вредно с точки зрения демократии вообще и интересов классовой борьбы пролетариата в особенности. Именно к такому разделению сводится принятый в России всеми буржуазными партиями еврейства и мещанскими оппортунистическими элементами разных наций план так называемой «культурно-национальной» автономии или «создания учреждений, гарантирующих свободу национального развития»»,— сказано в резолюции по национальному вопросу «августовского» совещания ЦК РСДРП с партийными работниками (сентябрь-октябрь 1913 г.). В этой же резолюции говорилось, что слияние в единых организациях рабочих различных национальностей данного государства дает возможности пролетариату вести успешную борьбу с международным капиталом и с реакцией, а также с проповедью и стремлениями помещиков, попов и буржуазных националистов, которые «проводят обыкновенно свои антипролетарские стремления под флагом “национальной культуры”»[20].

Таким образом, хотя лозунг светской школы свойственен еще буржуазно-демократическому революционному движению, но его полное проведение в жизнь могло осуществиться лишь в ходе социалистической революции, совершаемой при ведущей роли пролетариата и его партии. Не случайно поэтому, что когда советская власть начала проводить в жизнь принцип отделения школы от церкви, то в числе яростных врагов этого важнейшего мероприятия были не только церковники, но и идеологи буржуазии. Не сразу присоединились к строительству новой школы и значительные массы рядового учительства, некоторое время еще находившиеся под влиянием буржуазной идеологии.

 

II

 

Воспитание в народе социалистического общественного сознания — непременное условие той гигантской созидательной работы по строительству нового общества, которая началась в нашей стране в октябре 1917 г. С первых же дней своего существования рабоче-крестьянское правительство проявляет заботу о развертывании просветительной и культурно-воспитательной работы. 27 октября 1917 г. издается декрет об учреждении Государственной комиссии по просвещению, ставшей ядром создавшегося в эти дни Народного комиссариата по просвещению. Одновременно со становлением органов Советской власти отходили в прошлое учреждения, созданные буржуазно-дворянским строем. Было упразднено Министерство народного просвещения, 23 ноября 1917 г. вышел декрет о роспуске Государственного комитета по народному образованию, члены которого были врагами рабоче-крестьянского строя.

Для разъяснения демократической интеллигенции и широким народным массам основ созидательной работы в области школьного образования огромное значение имело воззвание «От Народного комиссара по просвещению», выпущенное 29 октября 1917 г., т. е. уже на четвертый день после победы социалистической революции. Оно содержало в себе убедительное опровержение клеветнических росказней о будто бы неминуемом разрушении культуры после прихода к власти рабочих и крестьян. Народный комиссар писал о задачах школьного строительства: добиться в кратчайший срок всеобщей грамотности, организовать сеть школ на основах новой педагогики, осуществить всеобщее, обязательное бесплатное обучение, создать ряд учительских институтов и семинарий. «Но на простой грамотности, на всеобщем первоначальном обучении,— говорилось в этом воззвании,— не может остановиться ни одна истинная демократия. Она должна стремиться к организации единой для всех граждан абсолютно светской школы в нескольких ступенях»[21].

Уже в первые месяцы советской власти наметился раскол в среде учительства. В ряде опубликованных постановлений Народный комиссариат по просвещению предупреждал о том, что учительство, откликнувшееся на его призыв, будет всемерно ограждаться от клеветы и травли со стороны другой части учителей, находившейся под идейным влиянием агентов контрреволюции. Развернулась борьба за учительство[22].

Основы политики Советского правительства в области просвещения были давно и подробно разработаны в программных документах большевистской партии.

В этой области основная задача состояла в том, чтобы знания и науки «перестали быть материалом, который укрепляет позицию богатых и эксплуататоров, а превратились бы в орудие освобождения трудящихся и эксплуатируемых»[23].

Отсюда вытекала необходимость создания подлинно светской школы, лишенной какого-либо влияния со стороны церкви и других религиозных организаций. Как мы видели, уже в первом воззвании народного комиссара по просвещению от 29 октября 1917 г. определенно говорилось о том, что школа Советской России будет школой светской.

Законодательные мероприятия, направленные на расторжение связи церкви со школой, начали проводиться еще до издания декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви. 15 декабря 1917 г. вышло подписанное В. И. Лениным постановление «о передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Наркомпроса». Все церковно-приходские школы, учительские семинарии, женские епархиальные училища, миссионерские школы и другие учебные учреждения, находившиеся прежде в духовном ведомстве, переходили в ведение органа Советской власти и теряли свою специфическую особенность, они должны были стать частью единой общегосударственной сети просветительных учреждений[24].

В феврале 1918 г. вместе с институтом придворного духовенства были ликвидированы и принадлежавшие ему учебные заведения, имущество которых перешло к Наркомпросу[25]. О выходе в ближайшее время обобщающего постановления рабоче-крестьянского правительства, которое явилось бы основой для разрешения всех многочисленных практических вопросов отделения школы от церкви и создания светской школы, возвещалось еще в декрете от 15 декабря 1917 г.

Это было осуществлено в соответствующих пунктах декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», который был опубликован 23 января (5 февраля) 1918 г. Отделение школы от церкви логически вытекает из отделения церкви от государства. Вторжение церкви в дело воспитания и образования молодых граждан, готовящихся к служению своему народу при помощи полученных в школе знаний, всегда являлось примером наиболее неприкрытого вмешательства церковников в дела, которые подлежали ведению только государства, и было вместе с тем одним из показательных примеров насилия церкви над свободой совести народа. Подобное положение вещей не могло быть терпимо в подлинно демократическом государстве.

Вопрос о школе и церкви разрешен в пункте 9 декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Текст его следующий:

«Школа отделяется от церкви.

Преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, где преподаются общеобразовательные предметы, не допускается.

Граждане могут обучать и обучаться религии частным образом»[26].

Помимо приведенного выше пункта 9 декрета, прямо говорящего о ликвидации связи между церковью и школой, того же вопроса касались и некоторые другие пункты декрета. Так, пункт 4 устанавливал, что отныне никакие религиозные обряды и церемонии не будут сопровождать действия государственных и других публично-правовых общественных установлений. Известно, что общественные молебствия в стенах школы были повседневным явлением: молебствием, совершаемым обычно священником, начинался и заканчивался учебный год, чтением молитв начинался и заканчивался каждый учебный день в школе, то же совершалось перед началом завтрака и т. д. Теперь всем этим церемониям в учебных заведениях, ставших едиными государственными школами, был положен конец. В известной мере школьного дела касался и пункт 13 декрета, говорящий о том, что «все имущество существующих в России церковных и религиозных обществ объявляется народным достоянием». До тех пор большая часть народного достояния, как, например, оборудование и здания церковных училищ, фактически находилась в распоряжении церкви.

Положения декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви в применении к делу народного образования разработаны в специальном постановлении Государственной комиссии по просвещению от 18 февраля 1918 г. [27]«О светской школе». После указания на то, что в Советском государстве каждый гражданин имеет полную свободу выбирать любое вероисповедание или не принадлежать ни к какой религии, в постановлении говорилось, что, «считая религию делом совести каждого отдельного человека, государство в деле религии остается нейтральным, т. е. не становится на сторону ни одного вероисповедания, не связывает с ними никаких особых прав или преимуществ, не поддерживает материально или морально ни одно из них. Из этого само собой вытекает, что государство не может брать на себя религиозное воспитание детей». Постановление Государственной комиссии, ссылаясь на декрет от 23 января (5 февраля), предписывало не допускать преподавания религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, состоящих в ведении Наркомпроса; запрещалось также исполнение в школах каких-либо религиозных обрядов[28].

Практика строительства светской школы вызвала ряд последующих частных законодательных мер, базирующихся на декрете и уточняющих некоторые вопросы его применения. Сюда относятся постановления о запрещении служителям культов вести педагогическую работу в советской школе, разумеется, в том случае, если они не сняли с себя сана священнослужителя. 17 февраля 1918 г. вышло постановление об упразднении должности законоучителя всех вероисповеданий, причем упраздненной она считалась с 1 января 1918 г.[29]. Постановление Наркомпроса от 3 марта 1919 г. запрещало всем лицам, принадлежащим к духовенству, занимать вообще какие-либо должности в школах; тем же, кто снял с себя сан священнослужителя, работа в школе предоставлялась каждый раз лишь с особого разрешения Наркомпроса[30]. Данное постановление было вызвано изменением тактики церковников. После того как стало очевидным, что возвращение к старому положению вещей немыслимо, они стремились пробраться в школу обходным путем: если нельзя появиться в школе в качестве «законоучителя», то нужно пытаться утвердиться в ней на административной работе, чтобы исподволь раскалывать школьный коллектив, вести пропаганду среди педагогов и учащихся в духе контрреволюционной верхушки церкви. Такой маневр церковников получил известное распространение после того, как перед ними были закрыты двери школы.

Известное значение имели и меры по ликвидации отдельных внешних проявлений прежней связи школы и церкви. К ним можно отнести «постановление об освобождении помещений из-под домовых церквей при учебных заведениях и о ликвидации имущества этих церквей», принятое Наркомпросом в августе 1918 г.[31].

Домовые церкви, часовни, молитвенные дома, как и церкви закрытого типа, являвшиеся прежде частью школьных учреждений, теперь переставали функционировать. Их помещения переходили в ведение данного просветительного учреждения для использования исключительно в учебно-воспитательных целях. Постановление предусматривало, что все денежные суммы, принадлежавшие церквам, часовням и молитвенным домам, существовавшим ранее при учебных заведениях, как и суммы, которые будут выручены при ликвидации их имущества, перейдут к этим учебным заведениям и, таким образом, будут употреблены на дело народного просвещения. Обоснованность такого решения несомненна: устройство богослужебных помещений при разного рода школах в прежнее время совершалось путем отторжения в их пользу части и без того небольших средств, которые уделялись царским правительством на нужды народного образования. Теперь эти похищенные церковью средства, в той мере, насколько их можно было восстановить и реализовать, Советское правительство обращало на полезное для народа дело. И данное постановление Наркомпроса, ссылавшееся на декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви, не нарушало прав церкви как объединения верующих граждан. Считаясь с их религиозными чувствами, Наркомпрос предусматривал, что при ликвидации церковного имущества в учебных заведениях во всяком случае антиминс должен обязательно передаваться общине верующих, если она будет согласна на его принятие.

Здания духовных учебных заведений всех исповеданий и церковно-приходских школ поступали в ведение местных Советов или Наркомпроса для открытия в них школ по общегосударственной системе народного образования, т. е. школ светских, несущих в народ истинно научные знания.

На развитие народного образования пошли и немалые кредиты, отпускавшиеся ранее на преподавание религии в школах. Наркомпросу для тех же целей передавалась соответствующая часть капиталов и сумм от сборов бывшего ведомства православного исповедания. Сюда относились: капиталы духовных академий, духовных семинарий и училищ, женских епархиальных училищ, училищных советов, учебного комитета при синоде, а также денежные суммы, накопившиеся от разнообразных сборов, например «на распространение православия между язычниками», «на восстановление православия на Кавказе». Той же цели — мобилизации материальных ресурсов на дело школьного строительства — послужило и высвобождение расходов, которые прежде шли на уплату жалования многочисленным законоучителям в школе[32].

Советским законодательством устанавливалось, что новая школа будет лишена всяких признаков связи с церковью. Предписывалось удалить из школьных помещений всякие религиозные изображения, в том числе иконы, а также картины и статуи религиозного характера[33]. Специальным постановлением Государственной комиссии по просвещению от 13 июня 1918 г. были упразднены бланки аттестатов для окончивших учебные заведения, отпечатанные по старой форме, поскольку в них обязательно имелись пункт о вероисповедании лица, которому выдавался аттестат, и указание на то, проходил ли он и насколько успешно «закон божий». Естественно, что в условиях советского строя выдача документов подобного рода не могла иметь места[34].

Выше отмечалось, что конфессионализм в наибольшей степени был присущ старой, так называемой национальной школе, в частности той, где руководящую роль играло мусульманское и иудейское духовенство. Если переход к светской русской школе означал огромный переворот в постановке народного образования, то в национальных школах переход к светскому образованию имел особенно большое значение. Вместе с тем и сопротивление чуждых советским порядкам людей в этих школах, как правило, было более упорным. Постановление Наркомпроса «О школах национальных меньшинств», изданное в октябре 1918 г.[35], разъясняло, что «школы национальных меньшинств являются школами государственными, и на них распространяются во всей полноте положения об единой трудовой школе». Ими ведают Наркомпрос и соответствующие отделы народного образования. Одновременно то же постановление говорило о праве каждой национальности в Российской федерации иметь школы, в которых обучение ведется на родном языке школьников. Данное постановление имело чрезвычайно большое значение: законодательные мероприятия Советского государства отныне распространялись и на нерусские школы. Эти школы очищались от конфессионального характера, который они прежде носили.

Можно ли думать, что это постановление само по себе разрешило все вопросы преобразования национальной школы? Разумеется, нет. Буржуазные националисты вместе с реакционным духовенством, искажая смысл советских законов, пытались использовать в своих целях великие завоевания в области просвещения.

Так, используя предоставление советской властью права всем национальностям обучать детей на их родном языке, еврейские буржуазно-националистические круги добивались, чтобы преподавание в школах с детьми преимущественно еврейской национальности велось на древнееврейском языке, так называемом «иврис», на котором еврейское население совершенно не говорит. Такое пристрастие буржуазных националистов к архаике обусловливалось стремлением сохранить в этих школах старый дух; кроме того, обучение на языке «иврис» делало необходимым оставление в школе, в ее руководящем педагогическом составе, раввинов и начетчиков «священного писания», а также оставление библии в числе пособий при обучении языку. Естественно, что эти реакционные домогательства были отклонены.

Аналогичные проблемы вставали и в отношении школ других национальностей, в которых по давней традиции обучение велось на ушедшем из жизни языке, оставшемся лишь в культовом обиходе. На заседании Государственной комиссии по просвещению 28 сентября 1918 г. справедливо говорилось о том, что в советские школы нерусского языка под флагом сохранения «национально-бытовых особенностей» могут проникать религиозные влияния, а «еврейский раввин или татарский мулла могут проникнуть в соответствующие школы и начать преподавать по-старому». Государственная комиссия приняла постановление, получившее затем силу декрета, в котором констатировалось, что язык «иврис», не являющийся разговорным языком еврейской народной массы, не может быть отнесен к языку национальных меньшинств РСФСР. В еврейских школах первой ступени преподавание на этом языке немедленно прекращалось, а соответствующие школьные советы обязывались заявлять, на каком из разговорных языков они желают вести преподавание. В школах второй ступени, где учащиеся уже обучались на языке «иврис», было разрешено окончить их обучение на этом языке, но вновь поступающие в эти школы должны были сразу же начинать обучаться на разговорном еврейском языке или на каком-нибудь другом живом языке[36].

С особыми обстоятельствами встретились органы народного просвещения при решении вопроса о преподавании в школах, в которых обучались дети иностранных подданных. Осенью 1918 г. буржуазное германское правительство через свое консульство заявило, что оно считает, что в немецких школах, находящихся на территории Советской России, как, например, в Петрограде, Саратове, Симбирске, Смоленске и в других местах, постановления Советской власти о преподавании не должны применяться. Германское правительство ссылалось на не которые разделы Брестского мирного договора. Конкретно речь шла о сохранении в немецких школах церковных дисциплин.

Выступивший на заседании комиссии представитель Литвы Мицкевич-Капсукас заявил: «Если эта лазейка (церковные школы. — П. Р.) будет оставлена, то все конгрегации будут делать свое дело и сведут на нет наше общее положение о трудовой школе, которое мы стремимся провести в жизнь. Нет сомнения, что клерикалисты примут все меры к тому, чтобы расстроить наше дело среди национальных меньшинств». Государственная комиссия по просвещению высказала свое отрицательное отношение к заявлению германского правительства[37].

После издания Совнаркомом декрета о закрытии школ духовного ведомства в Наркомпрос поступило несколько заявлений членов всероссийского священного собора православной церкви Любимова, Самарина, Агеева, Кузнецова и других с просьбами сохранить в ведении церкви духовные академии, семинарии и училища как церковно-профессиональные учебные заведения, обслуживающие «специальную церковную нужду», а также женские епархиальные училища, пастырские школы и т. д.; собор добивался также права самостоятельно вновь открывать заведения подобного рода.

Советское законодательство, исходя из принципа свободы совести, гарантирует верующим людям возможность удовлетворения их религиозных нужд. Инструкция о проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви, основываясь на самом декрете, предусматривала возможность того, что здания духовных учебных заведений и приходских школ после их перехода в ведение местных Советов будут на общих основаниях передаваться в пользование специальным учебным заведениям различных исповеданий (примечание к пункту 35). Пункт 33 инструкции указывал на возможность организации богословских учебных заведений. Все содержание этих заведений, в том числе выплата жалованья преподавателям, должно идти не из государственных средств.

Как понимать выражение: специальные учебные заведения? На этот вопрос отвечает текст самого декрета. Предоставляя всем гражданам право обучать и обучаться религии частным образом, закон вместе с тем указывал, что не только в государственных и общественных, но и в частных школах не могут преподаваться религиозные вероучения, если в этих школах изучаются общеобразовательные предметы. Таким образом, духовные учебные заведения не могут заменять общеобразовательную школу. Основные школьные дисциплины по смыслу советских законов могут преподаваться только в духе программы советской школы. Духовные учебные заведения, следовательно, имеют лишь узко специальное назначение: готовить церковнослужителей разнообразных вероисповеданий.

Государственная комиссия по просвещению на своем заседании 16 ноября 1918 г. при рассмотрении заявления членов собора приняла все указанные обстоятельства во внимание. Участники заседания, в том числе народный комиссар по просвещению А. В. Луначарский, справедливо указывали, что домогательства членов собора не соответствуют советским законам. Церковники явно посягали на то, чтобы прибрать к своим рукам немалую часть той общеобразовательной работы, которая должна быть исключительно в ведении государства. А. В. Луначарский заметил, что поползновения воскресить женские епархиальные училища никак не могут оправдываться заботами об удовлетворении «специальных церковных нужд, приготовления пастырей церкви», как это говорилось в одном из заявлений, поскольку из этих училищ не выходят церковнослужители. Обосновано было и замечание о том, что контингент обучающихся в специальных богословских учебных заведениях может состоять лишь из юношей, достигших 15—18 лет, уже прошедших первоначальное обучение в единой советской школе.

Постановление комиссии, получившее силу закона, указывало на возможность организации специальных богословских курсов для лиц, достигших 18-летнего возраста, при условии, что программы этих курсов будут включать только богословские предметы. Вместе с тем в этом постановлении указывалось, что лица, не достигшие 18-летнего возраста, не могут допускаться ни в какие учебные заведения, где преподаются религиозные вероучения. Комиссия в своем постановлении еще раз подтверждала, что все здания бывших духовных учебных заведений с их библиотеками и оборудованием являются собственностью государства и находятся в ведении местных Советов[38].

Органы рабоче-крестьянского правительства вели борьбу с искривлениями политики партии и правительства по отношению к церкви. В советских законах со всей четкостью указывалось, что основная форма борьбы за проведение в жизнь декрета — это разъяснение народным массам действительного положения вещей. В инструкции народного комиссара юстиции об отделении церкви от государства, опубликованной 5 февраля 1919 г. (§ 12), говорилось, что с религиозными предрассудками и темнотою народных суеверий следует бороться прежде всего хорошей школой, пропагандой коммунизма и организацией хозяйства на коммунистических началах[39].

Задача, таким образом, состояла в том, чтобы не только ликвидировать религиозное влияние в школьном преподавании, но и сделать советскую школу одним из главных орудий распространения в массах коммунистического мировоззрения, а значит и орудием преодоления религиозных пережитков в сознании людей.

Большую роль в деле укрепления советской школы, в частности в работе по проведению в жизнь отделения школы от церкви, сыграли школьные инструктора. В инструкции, которую они получили для руководства в своей работе, им вменялось в обязанность следить за тем, чтобы соответствующие постановления «проводились в жизнь полностью и без компромиссов»[40].

 

III

 

Основная масса разнородного по своему общественному положению учительства издавна воспитывалась на оппозиционной по отношению к царскому буржуазно-помещичьему строю литературе. Передовые идеи об очищении школьного преподавания от всего антинаучного, от всех пережитков средневековья находили широкий отклик в учительской среде. Однако в момент великого переворота значительная часть учителей не сразу стала на сторону власти рабочих и крестьян и не сразу откликнулась на призыв большевистской партии и Советского правительства разрушать старую и строить новую школу. Произошло это потому, что многие учителя в своих общественных воззрениях были ограничены рамками буржуазного демократизма, разделяя свойственные ему иллюзии и предрассудки.

Характеризуя позицию учительства в первые годы Советской власти и его оставшуюся от прошлого профессиональную организацию — Всероссийский учительский союз, В. И. Ленин говорил на Первом всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г.: «Мы наблюдали всегда, что в первое время прошлое держит еще в своей власти силу и влияние на массовые организации. Поэтому нас нисколько не удивляла и та продолжительная упорная борьба, которая шла среди учительства, с самого начала представлявшего из себя организацию, в громадном большинстве, если не целиком, стоящую на платформе, враждебной Советской власти»[41].

В речи на Втором всероссийском съезде учителей-интернационалистов в январе 1919 г., имея в виду политические настроения учительства, Ленин отмечал: «...дело перестройки школы—дело трудное»[42]; он указывал тут же, что Всероссийский учительский союз дольше, чем другие организации, чем другие «вершинные союзы», отстаивал буржуазные предрассудки и привилегии.

Одним из важных обстоятельств, объясняющих нам позицию Всероссийского учительского союза, было то, что состав руководящего органа союза, Большого совета, далеко не пропорционально представлял учительство: та его часть, которая, как правило, стояла ближе к народу, — учителя сельских и начальных школ, — оттеснялась преподавателями городскими, в первую очередь учителями гимназий и не имевшими прямого отношения к педагогическому делу буржуазными политиканами и литераторами. Из 66 членов Большого совета в конце 1917 г. только один человек представлял в нем сельское учительство[43].

Руководители Всероссийского учительского союза понимали, что открытая защита старых порядков в школе дискредитирует их в глазах рядовых членов союза; поэтому приходилось лавировать, прикрывать свои истинные контрреволюционные устремления либеральными фразами.

Вопрос о светской школе и вообще о месте церковников в системе преподавания был одним из самых трудных для буржуазной верхушки педагогов. Эта трудность обусловливалась тем, что им пришлось защищать по этому вопросу такие позиции, которые означали серьезное отступление от позиций, на которых стояла рядовая учительская масса.

Как говорилось выше, Государственный комитет Временного правительства по народному образованию под прямым нажимом церковников признал необходимость сохранения преподавания «закона божия» во всех государственных школах; оговорки, сделанные при этом, должны были лишь дезориентировать учительство.

Сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции Всероссийский учительский союз по инициативе своих буржуазных руководителей принялся работать над тем, чтобы включить по возможности всю учительскую массу в активную контрреволюционную борьбу против Советской власти. Подготовлялась всеобщая забастовка учителей, на ее организацию союз получил от буржуазии крупные денежные ассигнования. Всеобщая забастовка, однако, сорвалась, кратковременный саботаж учителей имел место в конце 1917 и начале 1918 г. лишь в четырех городах: Петрограде, Москве, Екатеринбурге и Уфе. «Они воспользовались своим образованием, — говорил В. И. Ленин о саботаже, объявленном представителями старой буржуазной культуры, — для того, чтобы сорвать дело социалистического строительства, открыто выступили против трудящихся масс»[44].

Организаторы контрреволюционного саботажа окончательно разоблачили себя. Широким учительским массам стало ясно все лицемерие лозунга «школа—вне политики», которым в прежнее время удавалось обманывать интеллигенцию. Борьба за учительство, за привлечение его на сторону рабочих и крестьян, проводившаяся под руководством большевистской партии как раз в месяцы усиленного натиска контрреволюции на профессиональные организации работников школы, имела большие успехи. Уже во время саботажа начался массовый выход учителей из их профессиональной организации, руководители которой раскрыли свое подлинное политическое лицо.

Едва ли не самое большое значение в этом смысле имело то обстоятельство, что руководители Всероссийского учительского союза изменили принципу светской школы, стали защитниками того решения вопроса, которое было принято ушедшим в небытие вместе с Временным правительством Государственным комитетом по народному образованию, и, тем самым, поставили учительскую профессиональную организацию в положение пособника церковной контрреволюции. По поводу требования руководителей Всероссийского учительского союза сохранить в государственных школах преподавание «закона божия» якобы «в интересах свободы совести и вероисповедания» народный комиссар просвещения А. В. Луначарский остроумно заявил: «народность есть, православие есть, нехватает ВУС'у только самодержавия».

Впервые после Октябрьской революции Всероссийский учительский союз собрался на свой делегатский седьмой съезд в июне 1918 г. в Москве. К этому времени выходы учителей из союза в одиночку и целыми коллективами стали постоянным явлением и внутренний распад организации был налицо. Острота положения заставила заправил учительского союза не выдвигать вперед наиболее одиозного пункта его программы о преподавании религии в школе. В тезисах «о реформе школы», принятых на съезде, в разделе, где трактуются вопросы программы школьного преподавания, в числе обязательных предметов «закон божий» не упомянут. Однако съезд высказался за введение «факультативных предметов» в средней школе. Факультативными для учащихся предметами, обязательными для школы, признаны были новые языки и «закон божий».

Авторы резолюции старались уверить, что учительский союз будто бы и теперь стоит за светскую школу, что признание вероучения в качестве обязательного для школы предмета — результат давления «объективных непреодолимых обстоятельств». И это говорилось тогда, когда победа революционных масс открыла невиданные до тех пор возможности для школьного строительства на подлинно демократических началах.

Лицемерная, насквозь фальшивая резолюция седьмого делегатского съезда Всероссийского учительского союза гласила: «Стоя на точке зрения светской школы (?!), съезд не нашел возможным, ввиду настроения широких масс населения, совершенно исключить этот предмет из школьного преподавания, предоставляя при этом родителям учащихся, а с 16-летнего возраста и самим ученикам, полную свободу решения обучаться или не обучаться религии»[45].

Церковники, руководившие заправилами учительского союза, могли быть довольны. Реальное значение данной резолюции можно понять лишь при учете внутренней обстановки в стране летом 1918 г.: в деревне середняцкие массы тогда еще колебались в выборе пути, влияние озлобленного революцией кулачества, главного приспешника реакционного духовенства, было еще значительным; в городах имели место колебания мелкой буржуазии, отсталые рабочие не всегда умели разобраться в обходных маневрах реакционеров. Это была благоприятная обстановка для пропаганды церковников, подготовлявших в ряде мест выступления в защиту преподавания «закона божия» в школах и под этим предлогом добивавшихся восстановления своих прежних привилегий.

Делегация Союза учителей-интернационалистов, выступавшая на съезде учительского союза, разъясняла демократические принципы советской школы и, в частности, значение полного отделения школы от церкви. Однако руководство ВУС сделало все возможное для того, чтобы учительство, находившееся еще под его влиянием, не откликнулось на призывы советских педагогов.

Первый всероссийский съезд учителей-интернационалистов справедливо осудил позицию заправил учительского союза. В резолюции съезда говорилось: «Изменяя признанному даже радикальной демократией и обязательному для социалистов принципу светской школы, он (Всероссийский учительский союз. — П. Р.) сохраняет закон божий в качестве обязательного для школы предмета. Всероссийский учительский съезд перед лицом всего учительства заявляет, что он не может иметь ничего общего с ВУС, и горячо призывает всех товарищей, по примеру бронницкого учительства Московской губерний, отшатнуться от этой организации и идти в ряды союза учителей-интернационалистов или в новые профессиональные объединения, дабы об руку с органами народной власти дружно и радостно строить светлое здание единой трудовой социалистической школы будущего»[46].

То же самое отношение к позиции, которую занял Всероссийский учительский съезд в вопросе о преподавании богословских предметов, выразил и первый Всероссийский съезд по просвещению, созванный Наркомпросом в Москве в августе 1918 г. По этому поводу там говорилось: «Требование светской школы было выдвинуто еще буржуазной демократией и правыми социалистами, которые верховодят в ВУС, но от него они отказались, как только получили возможность осуществлять его на деле. Они предали этот лозунг, как многие другие, вступив в союз с черной ратью реакционного духовенства»[47].

Так резко разбилось на два фронта учительство. Вопрос об отношении школы к церкви был одним из основных пунктов раскола.

Хотя, как уже отмечалось, по известной причине педагоги, стоявшие на старых позициях, не хотели приковывать внимание общественности как раз к этому вопросу, все же отдельные члены учительского союза выступали в печати с попыткой «обосновать» позиции ВУС в вопросе о школе и церкви.

Становлению нового мировоззрения среди учителей и новой системы педагогики мешало отсутствие литературы, способной помочь этому делу. Многие выходившие в те годы специальные работы по вопросам педагогики и школьной психологии составлялись на идеалистической основе и оставляли открытыми двери школы для проповедников религии.

Литература, пытавшаяся обосновать поповщину в школьном преподавании и воспитании, наносила вред делу строительства новой, светской школы.

Реакционные лозунги Всероссийского учительского союза, в частности, о необходимости преподавания «закона божия» в школах, не могли проводиться на практике, хотя зарвавшиеся руководители союза и грозились, что будут проводить свою линию в «явочном порядке»[48].

Попытки организации школьного преподавания на началах, провозглашенных ВУС, делались на территориях, временно находившихся под властью интервентов и белогвардейских «правительств». Именно там педагоги, ставшие на службу к врагам советского народа, на съездах и в разного рода письменных заявлениях заверяли в своей верности принципам Учительского союза.

Так, например, белогвардейский второй делегатский съезд Енисейского губернского учительского союза в 1918 г. вынес постановление о выдаче жалованья законоучителям наравне с преподавателями обществоведения.

Любопытно сообщение школьного инструктора Наркомпроса из Оренбурга, который побывал в этом городе вскоре после освобождения его Красной армией и по свежим следам ознакомился с тем, как обстояло дело со школами в Оренбурге в период белогвардейского режима, так называемой «дутовщины». Школы были тогда отданы в ведение местного учительского союза, и его заправилы постарались вернуть их к старому положению и к старым программам. «Закон божий, — писал инструктор, — признан необязательным для учеников, но обязательным для школы, а так как в таких условиях (подразумеваются условия белогвардейского террора. — П. Р.) среди родителей не оказалось смельчаков, которые потребовали бы освобождения своих детей от закона божьего, то поэтому фактически закон по-старому преподавался благополучно всем учащимся»[49]. Так на деле выглядела «свобода выбора» для учащихся и родителей, о которой так много писали идеологи учительского союза.

В течение 1918 года все лучшие силы педагогов, действительно преданные делу народного образования, покинули Всероссийский учительский союз. Центром учительства, активно работавшего по укреплению советской школы, являлся Всероссийский союз учителей-интернационалистов, образовавшийся еще в декабре 1917 г. К нему тянулись все преподаватели, желавшие работать на благо народа. Старый же учительский союз вышел за рамки профсоюзной организации и включился в подрывную контрреволюционную работу.

В заключительном слове по вопросу о Советской власти на Украине на VIII Всероссийской конференции РКП 3 декабря 1919 г. В. И. Ленин сказал: «...мы свой ВУС, Всероссийский учительский союз, разогнали, ибо он не проводил принципов пролетарской диктатуры, а защищал интересы и проводил политику мелкой буржуазии...»[50].

В специальном постановлении ВЦИК, подписанном Я. М. Свердловым и опубликованном 24 декабря 1918 г., о роспуске учительского союза отмечалось, что этот союз принимал непосредственное участие в контрреволюционной деятельности. В пункте 6 этого постановления говорилось, что Всероссийский учительский союз «занял реакционную позицию в деле освобождения школы от чисто религиозных предрассудков и шовинизма, настаивая на обязательности предмета закона божия для школы и на национальном принципе воспитания в противовес идее интернационализма»[51]. Борьба учительского союза заодно с верхушкой церкви против проведения в жизнь демократического принципа светской школы органически переплеталась с их прямой контрреволюционной деятельностью.

«Мы говорим: наше дело в области школьной есть та же борьба за свержение буржуазии, — сказал В. И. Ленин в своей речи на первом Всероссийском съезде по просвещению в августе 1918 г.,— мы открыто заявляем, что школа вне жизни, вне политики — это ложь и лицемерие»[52].

 

 

IV

 

На первом Всероссийском съезде по просвещению в августе 1918 г. в докладе заведующего иногородним отделом Наркомпроса был сделан обзор положения на местах. Докладчик нарисовал картину широкого участия населения и местных советских организаций в строительстве новой школы. Декрет об освобождении школ от прежних директоров, начальников и инспекторов, декрет о выборности педагогического состава и другие организационные мероприятия Советской власти сравнительно легко проводились в жизнь. Но были мероприятия, которые нередко, как отмечал докладчик, проводились в жизнь с трудностями. Это были мероприятия по отделению школы от церкви. Опираясь на многочисленные сведения, стекавшиеся в отдел иногородней школы, докладчик показал, что противодействие строительству светской школы было следствием агитации и подстрекательства прежде всего со стороны реакционно настроенного духовенства, местных организаций еще не упраздненного учительского союза, а также имевшихся кое-где земств и городских управ, где работали эсеры и меньшевики. Все силы прошлого встали на защиту старого порядка в школе.

В тех районах, где управление местными делами перешло в руки Советов, но пролетарская прослойка была еще незначительной или вовсе отсутствовала, где в Советы пробирались меньшевики и эсеры, — в этих районах бывало, что сами местные Советы поддавались враждебному давлению и, вместо того, чтобы развертывая широкую агитационно-разъяснительную работу, неукоснительно проводить в жизнь декреты рабоче-крестьянского правительства о светской школе, уклонялись от этого, осуществляли их частично, искаженно, а иногда склонялись к сохранению в большей или меньшей мере старых порядков в школе.

Органы Советской власти под руководством большевистской партии проделали колоссальную работу, чтобы поставить школу на новые рельсы. «Местными Совдепами и советскими правительственными организациями принимаются все меры,— говорил докладчик, — к полному, настойчивому и неукоснительному проведению в жизнь декрета о светской школе». В отчете указывалось, в каких губерниях положение в этом отношении было наименее благополучным. То были преимущественно губернии Поволжья: Саратовская, Самарская, Симбирская, Казанская, Нижегородская, а также северная губерния — Архангельская. Из центральных районов известное неблагополучие со строительством светской школы констатировалось лишь в Смоленской губернии[53]. В Восточной Сибири, в Нижегородской, а также в Новгородской и Олонецкой губерниях отмечались случаи, когда учителя не противодействовали повски-кулацкой агитации за оставление преподавания «закона божия» в школе и даже сами включались в эту агитацию[54].

В большинстве губерний, особенно центральных, начавшаяся с первых месяцев Советской власти созидательная работа по строительству новой школы на светских началах проходила нормально. Во многих местах отмечалось, что учительство и местное население активно участвовали в осуществлении указаний руководящих органов, вели настойчивую разъяснительную агитацию и разнообразную по форме культурно-воспитательную работу как в крупных центрах, так и в уездных городах.

Так, на уездном учительском съезде, проходившем в январе 1919 г. в Вышнем Волочке, состоялся специальный доклад на тему об отделении церкви от государства. В резолюции по докладу говорилось: «Отделение церкви от государства учительство приветствовало как акт величайшей государственной мудрости и религиозной терпимости, а исключение закона божия как раскрепощение совести каждого отдельного человека; политическое воспитание учащихся на основании научно-социалистического мировоззрения съезд признал первейшей и необходимой задачей»[55]. Подобные доклады ставились и на других губернских и уездных учительских съездах.

Другой формой разъяснительной работы среди учительства было помещение статей в местных педагогических изданиях. Авторами их являлись учителя, выступавшие со статьями об отделении школы от церкви. Даже такой, например, небольшой центр, как город Севск, имел свой педагогический журнал, в котором была напечатана статья «О непреподавании в школе «закона божия»»[56].

Под руководством центральных и местных партийных организаций органы народного просвещения проделали колоссальную разъяснительную работу, сыгравшую очень большую роль в успешном строительстве трудовой, лишенной религиозного влияния советской школы. Съездов по народному образованию за один 1918 год прошло 245, из них 164 съезда учительских[57].

Конечно, и в школах центральных районов в это переломное время можно было найти следы старого. Даже в Москве, как отмечали инструктора, можно было увидеть иногда в школьных классах и столовых иконы; в еврейской школе в Москве еще в 1919 г. преподавал раввин[58]. В Твери губернский отдел народного образования начал работать лишь с октября 1918 г., и тогда только в школах прекратилось преподавание «закона божия». Под влиянием агитации церковников в некоторых местах Тверской губернии в первое время проявлялось недовольство отделением школы от церкви. В Кимрской школе на первых порах сократилось число школьников, а родители учащихся на своем собрании обсуждали предложение внести обратно икону в школу. В Старицком уезде имела место попытка водворить в школу икону, которая была оттуда вынесена учительницей[59].

Рассматривая подобного рода сообщения, следует иметь в виду, что в родительские комитеты в то время обычно входили люди состоятельные. Поэтому чаще всего родительские организации в первые годы Советской власти были большим тормозом при проведении школьной реформы. Исключением являлись родительские комитеты школ крупных промышленных центров, в которых участвовали рабочие. Таким образом, было бы глубокой ошибкой мнение родительских комитетов считать мнением всех трудящихся.

Сообщение из Рязани, помещенное в педагогическом журнале, интересно тем, что в нем прямо говорилось о тех, кто вдохновлял учителей отрицательно относиться к отделению школы от церкви. Преподаватели первой ступени начальной школы, составлявшие большинство учителей, — по своему происхождению и связям всегда ближе стоявшие к демократическим слоям народа, — с искренним желанием участвовали в строительстве светской школы; учителя же второй ступени имели больше связей с прежними привилегированными буржуазно-помещичьими кругами, и их отношение к переустройству школы, как отмечал корреспондент журнала Наркомпроса, часто было враждебным. Корреспондент писал: «Местами учительство последнего типа входило в контакт с кулацкими элементами, поддерживало агитацию против Советской власти, в связи с декретом об отделении церкви от государства и упраздненном преподавании закона божия в школах»[60]. В сообщении осведомленного корреспондента отмечено типичное явление: выступление учителей против установления новых порядков в школе проходило под влиянием эксплуататорских элементов деревни, кулаков. Сопротивление, которое оказывали реакционные элементы ликвидации религиозных влияний в школе, являлось, таким образом, частью общей борьбы классового врага против Советской власти.

Информация, поступившая из различных мест центральных областей Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, говорила о том, что после проведения разъяснительной работы единичные протесты по поводу выноса икон из школ и отмены преподавания «закона божия» быстро прекращались и вдохновители такого рода протестов оказывались в одиночестве. Вот, например, сообщение из Сычевского уезда, Смоленской губернии: там стали известны три случая водворения икон обратно в школу, но агитаторы разъяснили населению положение о школе, после чего возражений против удаления икон из школы не было. «Здесь мы сталкиваемся с примером, — писал инструктор Наркомпроса в своем отчете, — быстрого усвоения крестьянами идеи отделения церкви от государства. Подобные примеры находим и в других местах»[61].

Характерно, что основное мероприятие — прекращение преподавания религиозных предметов и исключение священников из учительской среды не вызывало коллективных протестов: вынесение же икон из школьных помещений врагам народного просвещения часто удавалось использовать как повод для организации протестов. Как видно, противоречие между преподаванием церковных предметов и действительным школьным просвещением было столь очевидным, что необходимость изъятия этих предметов из учебной программы осознавалась широкими массами. Выносу же икон из школьного помещения учителя иногда, вопреки партийным и правительственным указаниям, придавали ненужные демонстративные формы. Партия и правительственные органы предостерегали от таких неправильных методов; применение их приводило к отрицательным последствиям.

Так, например, как выяснилось специальным расследованием, упомянутый выше инцидент, происшедший в Старицком уезде, Тверской губернии, был вызван неправильными действиями учительницы во время выноса иконы. После выяснения этого обстоятельства отдел народного образования постановил снять эту учительницу с работы[62].

С вредными перегибами в работе по отделению школы от церкви органы народного образования вели энергичную борьбу.

В 1918 и в начале 1919 г. наиболее тревожные сведения поступали из более отдаленных от промышленных и культурных центров губерний, преимущественно из Поволжья. Там поповско-кулацкая агитация одно время пользовалась успехом, местами церковнослужители терроризировали прогрессивное учительство. Борясь с проведением в жизнь постановлений о светской школе, церковники умышленно искажали смысл и содержание этих постановлений.

Инспектор, обследовавший положение школьного дела в Поволжье, писал следующее: «Под влиянием поповской и вообще мракобесной агитации в провинции до сих пор остро стоит вопрос о преподавании закона божия. Как православное духовенство, так и мусульманские муллы непрестанно будируют на этой почве темную массу, стараясь придать декрету характер гонения на религию»[63]. Лживое истолкование законов Советского правительства, обеспечивших свободу совести,— обычный прием церковников того времени, утверждавших, что якобы имели место «притеснения веры».

Как держали себя церковники в отношении школьных работников, показывает письмо одной учительницы. Вот, что она писала: «Поп работает против нас, и союзником с ним церковный сторож, который изо всех сил старается и распускает против нас разные слухи. На крещение хотел освятить школу святой водой, но, увидя, что в ней нет иконы, взял начальнический тон и спрашивает — где икона? зачем сняли? и т. д. и т. д. Значит, как учителя смеют что-нибудь делать без разрешения и без ведома попа»[64].

В Саратовской губернии, в деревне Подъячевке, Сердобского уезда, по дошедшим до отдела народного образования сведениям, церковники и их приспешники объявили учителя «лжепророком» за то, что он прекратил преподавание «закона божия» в школе[65].

Партийные и советские органы оказывали поддержку учителям в их трудной работе. Однако не всегда хватало сил и людей.

Среди старообрядцев, составлявших немалую часть населения Поволжья, оказалось больше всего яростных противников отделения школы от церкви. Отбросив прежние раздоры, кулацкие элементы старообрядчества смыкались со служителями господствовавшей ранее церкви, распространяли клевету на декрет о светской школе, как на «гонения против веры». В местах, где старообрядцев было особенно много, реакционное сопротивление усиливалось. «Наиболее клерикально настроенные родители не пускают детей в школу, особенно девочек,— писал корреспондент из Поволжья. — Для учащих сельских школ создаются на этой почве неимоверные трудности»[66].

Сложную картину борьбы сил нового, советского строя против сил реакции в области школьного строительства рисуют материалы по Нижегородской губернии. «Население относится к школьной реформе двояко, — сообщалось оттуда корреспондентом, — с одной стороны, замечается, особенно в старообрядческих местностях, упорство населения в религиозных традициях, с другой — стремление оказать правительству помощь в проведении реформ и массовая тяга народа к знанию»[67]. В старообрядческих поселениях с особой силой сказывался воспитанный в течение многих поколений дух рабского подчинения рядовых верующих служителям церкви и начетчикам, младших — старшим, бедных — богатым. Именно в этой среде имела наибольший успех злостная агитация церковников против новой школы.

В глухих местах Нижегородской губернии, с большим числом старообрядцев, влияние церковных кругов было еще настолько сильным, что, например, в городе Починок, Лукояновского уезда, им удалось в ноябре 1918 г. состряпать общественный крестьянский приговор о продолжении преподавания закона божия в школе; даже комитет бедноты поддался давлению вражеской агитации и вынес незаконное решение об ассигновании средств на преподавание церковных предметов[68].

Подобные факты имели место лишь в немногих глухих районах, в специфической обстановке старообрядческого края.

Как правило, тяга к знанию брала верх над происками церковников. Коренной перелом произошел в конце 1918 г. во всей Советской республике, в том числе и в бывших гнездах старообрядчества, в Поволжье. Трудовое крестьянство решительно повернуло в сторону Советской власти. Вместе с тем оно, преодолевая сопротивление церковников, принялось энергично содействовать строительству новой школы. «При этом показательно, — писал корреспондент из Нижегородской губернии, — что уезды, наиболее упорные в религиозном отношении, также отражают общую тягу к просвещению»[69].

Изменение настроения крестьянства сказалось и на позиции местного, нижегородского учительства: от враждебного отношения некоторой его части к строительству новой школы оно, по словам корреспондента, перешло сначала к пассивному отношению, а затем к активному участию в этом деле.

Прекращалось преподавание «закона божия» не только в государственных школах, но и на частных квартирах. Весьма интересны сведения, сообщенные в печати народным комиссаром А. В. Луначарским, который был послан Центральным Комитетом партии для обследования положения со школьной реформой на местах. В статье, посвященной народному образованию в Костромской губернии, А. В. Луначарский отметил широкий подъем в учительстве (особенно в «низовом», среди учителей школ второй ступени положение было хуже), вызванный перспективами строительства советской трудовой школы.

«Вопрос об устранении закона божьего не вызвал в губернии серьезных волнений», — отмечал А. В. Луначарский.

Почти полное исчезновение преподавания религии объясняется, помимо других причин, также и тем, что «священники,— как писал А. В. Луначарский, — не желают учить даром, а родители не желают платить. Это, конечно, свидетельствует о крайней слабости религиозного настроения в населении и дает добрую надежду, что мнимо глубокие корни православия в народе сделаются совсем короткими в следующем поколении»[70].

Несколько сложнее обстояло дело в школах нерусского языка, где влияние церкви издавна было очень сильным. Ввиду слабого распространения образования у многих народов России смена педагогического персонала в нерусских школах была затруднена. Исполнение постановления Наркомпроса от 3 марта 1919 г. о недопущении духовенства к занятию должностей в школах встречало в национальных районах особые трудности.

В сообщении из Нижегородской губернии отмечалось, что самое тяжелое положение там создавалось в школах нерусского языка; в частности, в Васильсурском уезде до конца 1918 г. детей обучали исключительно муллы, сохранившие старые методы преподавания и старую учебную, т. е. церковную, литературу. Все же и эта чрезвычайно трудная проблема педагогических кадров для нерусских школ начала разрешаться: в январе 1919 г. такие школы стали переходить на содержание государства и тем самым включались в общую систему государственного образования, что, в свою очередь, приводило к полной их перестройке в светские школы[71]. К тому же примерно времени получили отпор и поползновения еврейских клерикально-буржуазных групп, которые ходатайствовали о сохранении религиозного характера еврейских учебных заведений[72].

Интересно сообщение корреспондента центрального педагогического журнала Наркомпроса об обстановке, в которой протекало установление советской системы преподавания в западных районах Советской России, в областях, некоторое время находившихся под немецкой оккупацией, где было сильно католическое духовенство.

Чрезвычайные трудности, по свидетельству корреспондента, проистекали из того, что, хотя «в крупных городских центрах, как Вильна, заметно сказывается общий повышенный уровень культуры, но культуры своеобразной, носящей сильный отпечаток католического клерикализма»[73]. Католическое духовенство западных областей проявило большое упорство в отстаивании своих былых позиций в школе, прибегая к различным средствам вплоть до прямого насилия. Вот что об этом рассказывает тот же корреспондент: «В самом центре отсрочивается даже опубликование декрета о светской школе, ибо ксендзы усиленно настраивают население против».

Однако в условиях развертывающегося мощного революционного процесса быстро изживались пережитки прошлого, «Вообще светское начало не вызывает многочисленных протестов,— отмечает цитированный обзор. — В Невельском уезде, где Советская власть действует с июня месяца (1919 г.), только одна пятая (часть) волостей протестовала против уничтожения закона божия и удаления икон, но и здесь конфликты, в конце концов, были улажены»[74].

В борьбе за светское образование укреплялись идейно-политические позиции передового советского учительства. Инструктора, наблюдавшие жизнь школы во всех концах страны, сходились на общем выводе, который был сформулирован в сводке их отчетов: «Народные массы заставляют учителя служить себе, работать для нужной народу школы, школы трудящихся. Это движение снизу заставляет интеллигенцию, учительство примыкать к нему»[75].

 

V

 

Постановления восьмого съезда Российской Коммунистической партии (март 1919 г.) открыли новые широкие перспективы для школьной работы. Резолюция «О политической пропаганде и культурно-просветительной работе в деревне» указывала, что в отношении школы вопрос об обновлении ее на началах единства и труда уже решен. «Государственная школа должна быть совершенно отделена от какой бы то ни было религии, и всякая попытка контрреволюционной пропаганды под видом религиозной проповеди должна пресекаться»[76]. Вместе с тем съезд указывал на совершенную недопустимость каких бы то ни было преследований граждан Советской республики за их религиозность. Коммунистическая партия стояла, как всегда, за свободу вероисповедания и осуждала тех, кто ей препятствует.

Огромные задачи возлагала резолюция съезда на учительство: «Общее образование — школьное и внешкольное..., — говорилось в ней, — стремясь не только пролить свет разнообразных знаний в темную деревню, но, главным образом, способствовать выработке самосознания и ясного миросозерцания, — должно тесно примыкать к коммунистической пропаганде»[77]. Соответственно этому и «учителя обязаны рассматривать себя, как агентов не только общего, но и коммунистического просвещения»[78].

В той же резолюции о политической пропаганде и культурно-просветительной работе в деревне VIII съезд Коммунистической партии дал важнейшие указания о содержании этой работы. В школах, как для детей, так и для взрослых, вводились такие обязательные предметы, как «популярные очерки истории культуры с научно-социалистической точки зрения и с особо разработанной частью, посвященной истории Российской великой революции; разъяснение Советской конституции. Для обоих этих курсов должны быть немедленно созданы образцовые учебники»[79].

Общие задачи школы разъяснялись в 12 пункте программы партии, принятой на том же VIII съезде. Там говорилось: «В области народного просвещения РКП ставит своей задачей довести до конца начатое с Октябрьской революции 1917 года дело превращения школы из орудия классового господства буржуазии в орудие полного уничтожения деления общества на классы, в орудие коммунистического перерождения общества». В период диктатуры пролетариата на школу возлагалась задача «быть не только проводником принципов коммунизма вообще, но и проводником идейного, организационного, воспитательного влияния пролетариата на полупролетарские и непролетарские слои трудящихся масс в целях воспитания поколения, способного окончательно установить коммунизм»[80]. В программе указывалось, что наша советская единая трудовая школа должна быть «безусловно светской, т. е. свободной от какого бы то ни было религиозного влияния...»[81].

В свете решений восьмого партийного съезда роль школы в борьбе с религией чрезвычайно повышалась. Речь шла не только об отстранении от школы проводников религиозного влияния, не только об этой очистительной работе, которая была в основном закончена ко времени VIII съезда, но и о вытеснении реакционного религиозного мировоззрения передовым, подлинно научным коммунистическим мировоззрением. Введение новых учебных предметов непосредственно отвечало этой задаче. Возрастала также общественно-политическая роль учителя и всего школьного коллектива. Развернувшаяся работа по составлению новых программ и учебников по всем школьным дисциплинам была прямым ответом на решения партийного съезда.

Многочисленные съезды учителей как в центре, так и в провинции, на которых неоднократно выступал В. И. Ленин, огромная разъяснительная работа таких деятелей советского просвещения, как А. В. Луначарский, Н. К. Крупская, В. П. Потемкин, П. Н. Лепешинский, способствовали широкой популяризации среди учительства партийных решений.

В активизации школьных работников, для правильной их ориентации большую роль сыграл Всероссийский союз учителей-интернационалистов (Всесуин). Профессиональный союз работников просвещения и социалистической культуры, куда влился Всесуин, к 1920 г. насчитывал в своих рядах в шесть раз больше членов, чем было их в прежнем ВУС[82]. Создавшийся в 1919 г. Коммунистический союз учащихся школ второй ступени ставил своей задачей «выделить из массы учащихся коммунистические элементы и превратить их в сознательных коммунистов», провести в жизнь принцип единой трудовой социалистической школы[83].

Отчет Наркомпроса за 1917—1920 гг. содержит следующие данные о числе школы первой ступени в сопоставлении с данными за дореволюционный 1911 г. (за 1918—1919 гг. отдельно даны цифры по 34 губерниям РСФСР для сопоставления с показателями 1911 г.)[84].

 

 

По 323 уездам 34 губерний

РСФСР (без 5 уездов,

бывших в руках белогвардейцев)

По всем 398

уездам 46

губерний

1911 г.

1918/19

учебный год

1918/19

учебный год

Школ первой ступени (низших начальных училищ

– для 1911 г.).

47 885

63 317

79 280

В них учащихся обоего пола

3 060 418

4 796 284

6 081 446

Школьных работников (преподавателей

общеобразовательных предметов)

73 040

149 797

186 081

 

Число школ второй ступени в 1919 г. более чем вдвое превышало число соответствующих учебных заведений в 1911 г. Совсем новый размах и новое содержание получило педагогическое образование. Особенно велики были в этом отношении сдвиги в национальных районах. Монополия духовенства разных вероисповеданий в школе ушла в прошлое.

Создавалась новая учебная, научная и художественная литература на языках народов Советской России, дети которых в прежнее время обучались грамоте по корану или библии. «Учтя, что у некоторых из этих народностей имелась письменность исключительно религиозного характера, при полном отсутствии светской и учебной литературы, — говорилось в отчете Наркомпроса, — Отдел (просвещения нацменьшинств) создал ряд комиссий для перевода соответственной литературы с русского языка»[85]. В июле 1918 г. Наркомпросом было издано постановление о срочном учете издателями и книгопродавцами всех учебников и учебных пособий (книг, картин, коллекций и т. д.) в целях изъятия с книжного рынка книг, не соответствующих задачам коммунистического воспитания трудящихся[86]. В этих же целях специальным циркуляром предписывалось изъять из школьных библиотек книги, явно не совместимые с духом единой трудовой школы. Эта критическая работа возлагалась на специальные комиссии при отделах народного образования.

Однако эта очистительная работа, при всей ее важности, не решала вопроса о том, по каким учебникам учиться школьникам. В этом отношении долгое время положение оставалось неудовлетворительным.

На первое время школам для пополнения своего книжного фонда приходилось прибегать к компромиссу: отказывались от наиболее одиозных учебников, но прибегали к старым, дореволюционным книгам, написанным в большинстве своем учеными, отдававшими дань религиозным предрассудкам. Так, в широко распространенном в начальных классах школы учебнике русской истории М. Острогорского, выпущенном в 1918 г. тридцать первым изданием, о монастырях XIII—XV вв. говорилось: «Иноческие труды и подвиги служили образцом праведной жизни; глядя на них, люди проникались любовью к богу, ревностью к вере христовой и усердием к добрым делам»[87]. Популярный в средней школе курс физики А. В. Цингера заканчивался большой выпиской из библии, которая должна была в противоречии с основным текстом учебника «доказать» непознаваемость мира. В последующих изданиях эта концовка была снята самим автором.

 

* *

*

 

Рассмотренный нами материал показывает, что дореволюционная школа находилась под контролем церкви и преподавание так называемого «закона божия» занимало в школе большое место. Засилие церковников служило превращению школы в орудие классового господства буржуазии и явилось серьезным тормозом в деле распространения просвещения в народе. В период подъема революционного движения рабочих и крестьян и особенно после победы пролетарской революции буржуазные педагоги вошли в прямой контакт с церковниками и отреклись от лозунга светской школы.

Большевистская партия еще до революции требовала полного отделения школы от церкви и организации светской школы, освобожденной от всякого прямого или косвенного религиозного влияния; задачей такой школы являлось бы распространение в массах передовой, прогрессивной науки. Марксистско-ленинские положения об отношении рабочей партии к религии были основой для всех партийных выступлений в этой области в дореволюционное время; они же явились исходным началом при решении вопроса об отношении Советского государства к церкви после победы Великой Октябрьской социалистической революции в России. Вопрос этот был решен в декрете об отделении церкви от государства и школы от церкви и в ряде других декретов и постановлений Советской власти.

 

 

Рындзюнский П.Г. «Борьба за преодоление религиозных влияний в советской школе (1917—1919 гг.)». // Вопросы истории религии и атеизма. Сборник статей. / Отв. ред. В.Д. Бонч-Бруевич. Институт истории Академии наук СССР. - М.: Изд-во АН СССР, 1956. - Вып. III. – С. 47-86.

 

_______________________________________________

Примечания.:

 

РЫНДЗЮНСКИЙ Павел Григорьевич (1909—1993) - доктор исторических наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.

Окончил этнологич. фак-т МГУ (1930). В 1941 там же защитил канд. дисс. В 1931—1932 ст. науч. сотр., зам. директора по науч. работе в краеведческом музее Ростова. В 1932—1950 с перерывом на годы войны (и позднее, в 1990—1993) сотр. ГИМ. В 1947— 1990 науч. сотр. ИИ АН СССР, вначале Сектора истории религии и атеизма, а с 1953 Сектора истории СССР периода капитализма (с 1980 ст. науч. сотр.-консультант). Одновременно препод., доцент кафедры музееведения (затем источниковедения) ист. фак-та МГУ. Специалист по истории России XIX — нач. XX в.

 

 

Подробные ссылки на использованные автором соч. В.И. Ленина:

Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918 г. // Ленин В.И. собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 68; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С. 76-77.

 

Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 68; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С.77.

 

Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 69; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С.77.

Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 29. – С. 493; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 39. - С. 131—132.

 

Ленин В.И. Речь на II Всероссийском съезде учителей интернационалистов 18 января 1919 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 386; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С.431.

 

Ленин В.И. Речь на II Всероссийском съезде учителей интернационалистов 18 января 1919 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 388; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С. 433.

 

Ленин В.И. Заключительное слово по вопросу о Советской власти на Украине 3 декабря 1919 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е. - М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 30. С. 172; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 39. - С. 371.

 

Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде по просвещению 28 августа 1918 г. // Ленин В.И. Собр. соч. 4-е.- М.: Госполитиздат, 1950. - Т. 28. - С. 68; Ленин В.И. Полное собрание сочинений (собр. соч. 5-е). - М.: Политиздат, 1963. - Т. 37. - С.77.

 



[1] В И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 68.

[2] См. М.О. Веселов. Учебные планы начальной и средней школы. Учпедгиз, 1939, стр. 50—52.

[3] См. М.О. Веселов. Учебные планы начальной и средней школы. Учпедгиз, 1939, стр. 57.

[4] См. А. Петрищев. Заметки учителя. Изд-во «Знание». СПб., 1905, стр. 40—42.

[5] См. А. Петрищев. Заметки учителя. Изд-во «Знание». СПб., 1905, стр. 266.

[6] См. А. Петрищев. Заметки учителя. Изд-во «3нание». СПб., 1905, стр. 262—268.

[7] См. И.П. Вороницын. Чернышевский и религия. М., 1933, стр. 57.

[8] Н.К. Крупская. Учитель и население. Вопросы народного образования, изд. 2. ГИЗ, М, 1922, стр. 27—28.

[9] «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов. ЦК», изд. 7, ч. I, Госполитиздат, 1954, стр. 41, 53.

[10] Н.К. Крупская. О светской школе. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1918, № 3, стр. 29.

[11] Н.К. Крупская. О светской школе. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1918, № 3, стр. 29.

[12] Н.К. Крупская. О светской школе. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1918, № 3, стр. 29.

[13] Протоколы Первого Всероссийского съезда по просвещению, созванного НКП в Москве 25 августа 1918 г. М., 1918, стр. 81.

[14] См. Н.А. Бобровников. Русско-туземные училища, мактабы и медресы в Средней Азии. «Журнал Министерства народного просвещения» (ЖМНП). 1913, № 7, стр. 68.

[15] Н.А. Бобровников. Русско-туземные училища, мактабы и медресе в Средней Азии. ЖМНП, 1913, № 6, стр. 232.

[16] Н.А. Бобровников. Русско-туземные училища, мактабы и медресе в Средней Азии. ЖМНП, 1913, № 6, стр. 237.

[17] Н.А. Бобровников. Русско-туземные училища, мактабы и медресе в Средней Азии. ЖМНП, 1913, № 6, стр. 192.

[18] Ф. Гец. Школьное обучение у русских евреев. ЖМНП, 1913, №10, стр. 245.

[19] Н.К. Крупская. К вопросу о социалистической школе. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1918, № 1—2, стр. 39.

[20] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 315.

[21] «Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского правительства по народному образованию», вып. 1. Изд. НКП, стр. 156.

[22] «Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского правительства по народному образованию», вып. 1. Изд. НКП, стр. 159—161, 163.

[23] В.И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 388.

[24] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 15.

[25] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 18.

[26] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 16-17.

[27] Здесь и далее даты указываются по новому стилю.

[28] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 17.

[29] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 17.

[30] См. там же, вып. 2, М., 1920, стр. 97. К этим постановлениям Народного комиссариата по просвещению примыкает другое, от 4 апреля 1919 г., «О недопущении лиц, имеющих духовный сан, к преподаванию в высших учебных заведениях» (там же, вып. 2, стр. 21).

[31] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. I, стр. 18—19.

[32] См. инструкцию Наркомпроса о проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви, опубликованную 30 августа 1918 г., пункты 33, 34, 35, а также примерную ведомость, приложенную к этой инструкции («Сборник декретов и постановлений...» вып. 1, стр. 24—26)

[33] См. инструкцию Наркомпроса о проведении в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви, опубликованную 30 августа 1918 г., пункты 33, 34, 35, а также примерную ведомость, приложенную к этой инструкции («Сборник декретов и постановлений...» вып. 1, стр. 23)

[34] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 97.

[35] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 41.

[36] Отчет о восьмом заседании Государственной комиссии по просвещению 28 сентября 1918 г. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 6—7, стр. 148 и др.; «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 64.

[37] «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 6—7, стр. 148, 160.

[38] См. отчет о пятом заседании Государственной комиссии по просвещению. «Народное просвещенно (еженедельник), 1918, № 19, стр. 6—8; «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 28.

[39] «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 154.

[40] «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 171.

[41] В.И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 493.

[42] В.И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 386.

[43] См. «Работник просвещения», 1929, № 21—22.

[44] В И.Ленин. Соч.. т. 28, стр. 69.

[45] «Единая школа». Вопросы школьной реформы по трудам VII делегатского съезда ВУС. М, 1918, стр. 41.

[46] «Известия Всероссийского учительского союза», 1918, № 6 (34), стр. 15

[47] Протоколы первого Всероссийского съезда по просвещению, созванного Наркомпросом в Москве 25 августа 1918 г. М., 1919, стр. 35.

[48] «Единая школа», стр. 4.

[49] «Вести из Оренбурга (из отчетов разъездного инструктора)». «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 33, стр. 29.

[50] В.И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 172.

[51] «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 113: Стенограмма заседания ВЦИК по вопросу о закрытии ВУС 23 декабря 1918 г. «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, №6—7, стр. 178—180.

[52] В.И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 68.

[53] Фанштейн. Некоторые данные о положении народного образования на местах (доклад на первом Всероссийском съезде по просвещению), стр. 3—4

[54] Фанштейн. Некоторые данные о положении народного образования на местах (доклад на первом Всероссийском съезде по просвещению), стр. 10

[55] «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, №3, стр. 25.

[56] «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 15, стр. 71.

[57] См. «Народнее просвещение» (еженедельник), 1919, №30, стр.23.

[58] См. «Народнее просвещение» (еженедельник), 1919, №29, стр.17.

[59] «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 15, стр. 91.

[60] «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 45—47, стр. 13.

[61] «Просветительная работа на местах (из инструкторских отчетов)», «Народное просвещение» (еженедельник), 1918, № 23—25, стр. 14.

[62] См. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 15, стр. 91

[63] Г. Ульянов. Социализм и клерикализм в деревне. «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 34, стр. 7.

[64] Г. Ульянов. Социализм и клерикализм в деревне. «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 34, стр. 7.

[65] Г. Ульянов. Социализм и клерикализм в деревне. «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 34, стр. 8.

[66] «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 34, стр. 7.

[67] «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 53—55, стр. 8.

[68] См. «О реформе школы в Нижегородской губернии>. Хроника. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 13—14, стр. 134.

[69] «О реформе школы в Нижегородской губернии...», стр. 135.

[70] А. В Луначарский. Народное образование в Костроме. «Народное просвещение» (еженедельник), 1919, № 39—41, стр. 4.

[71] «О реформе школы в Нижегородской губернии...», стр. 135.

[72] См. Ф. Зимовский. Отделение церкви от государства и школы от церкви. «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 15, стр. 19.

[73] «Обзор состояния народного образования в местностях, освобожденных от немецкой оккупации и ближайшей к ней области». «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 9, стр. 91.

[74] «Обзор состояния народного образования...» «Народное просвещение» (ежемесячник), 1919, № 9, стр. 91.

[75] «Просветительная работа на местах (из инструкторских отчетов)». «Народное просвещение» (ежемесячник), 1918, № 23—25, стр. 14.

[76] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 452.

[77] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 451.

[78] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 450.

[79] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 450.

[80] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 419.

[81] «КПСС в резолюциях и решениях...», ч. 1, стр. 419.

[82] См. «Народный комиссариат по просвещению. 1917—1920» (краткий отчет). ГИЗ, 1920, стр. 8.

[83] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 2, стр. 124.

[84] См. «Народный комиссариат по просвещению...», стр. 32.

[85] «Народный комиссариат по просвещению...», стр. 91.

[86] См. «Сборник декретов и постановлений...», вып. 1, стр. 151.

[87] М. Острогорский. Учебник русской истории. Элементарный курс, изд. 31, Пг., 1918, стр. 42.


Посмотреть и оставить отзывы (50)


Последние публикации на сопряженные темы

  • Забытая мелодия для флейты, сломанной об голову ученика
  • "Хроники Норкина": Религиозное образование
  • ОПК – всё началось с обмана
  • Религия, спорт и семья могут стать основными направлениями в патриотическом воспитании
  • Москва заставляет школы сдавать в безвозмездную аренду классы для воскресных школ РПЦ

    Пришествий на страницу: 275

  • 
    ПРОЕКТЫ

    Рождественские новогодние чтения


    !!Атеизм детям!!


    Атеистические рисунки


    Поддержи свою веру!


    Библейская правда


    Страница Иисуса


    Танцующий Иисус


    Анекдоты


    Карты конфессий


    Манифест атеизма


    Святые отцы


    Faq по атеизму

    Faq по СССР


    Новый русский атеизм


    Делитесь и размножайте:




    
    Copyright©1998-2015 Атеистический сайт. Материалы разрешены к свободному копированию и распространению.