КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА: Введение ко всей работе  


В Колыбель атеизма Гнездо атеизма Ниспослать депешу Следопыт по сайту

Глагольня речистая Несвятые мощи вече богохульского Нацарапать бересту с литературным глаголом


 
РУБРИКИ

Форум


Новости


Авторы


Разделы статей


Темы статей


Юмор


Материалы РГО


Поговорим о боге


Книги


Дулуман


Курс лекций по философии


Ссылки

ОТЗЫВЫ

Обсуждаемые статьи


Свежие комментарии

Непознанное
Яндекс.Метрика
Авторство: Дешнер К.

КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА: Введение ко всей работе


23.10.2005 Книги/Христианство

КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА.

Введение ко всей работе

 

 КРУГ ТЕМ, МЕТОД, ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОСТИ И ПРОБЛЕМАТИКА ВСЕЙ ИСТОРИОГРАФИИ

 “Кто пишет мировую историю
не как криминальную историю
ее сообщник” К. Д.

“Я осуждаю христианство, я выдвигаю против христианской церкви страшнейшее из всех обвинений, какие только когда-нибудь бывали в устах обвинителя. По-моему, это есть высшее из всех мыслимых извращений... из всякой истины она сделала ложь, из всего честного — душевную низость... Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой порчей, единым великим инстинктом мести, для которого никакое средство не будет достаточно ядовито, коварно, низко, достаточно мало, — я называю его единым бессмертным, позорным пятном человечества...” Фридрих Ницше

“Во имя господа сжигать, убивать, предавать анафеме — все во имя господа!” Георг Кристоф Лихтенберг.

“Войны для историков — как священная, сокрушающая, целительная или неотвратимая гроза, из сферы сверхъестественного они трансформируются в само собой разумеющийся и ясный ход мира. Я ненавижу почтение историков перед чем-то только потому, что оно свершилось, их фальшивые, пагубные мерки, их бессилие, которое перед любой формой силы падает ниц”. Элиас Канетти

Вначале я скажу, чего читатель не должен ожидать.

Как и во всей моей критике христианства здесь отсутствует многое, что хотя тоже принадлежит его истории, но не к истории преступлений христианства, которая обозначена заголовком. То, что тоже к ней принадлежит, заполняет миллионы сочинений в библиотеках, архивах, книжных лавках, на чердаках пасторских домов, и каждый может их там читать, насколько хватит его жизни, его терпения, его веры.

Нет, меня не прельщает говорить и нечто о человечестве как о “горючей массе” для Христа (Дирингер) или о “теплотворном способности” католицизма (фон Балтазар) — кроме фактов инквизиции. Столь же мало меня влечет славить добросердечие, которое “царило в католических странах... до недавнего времени”, или “откровение правды с величайшей веселостью характера”, даже если католик Рост расположен причислять их к “сущности католицизма”.

Я не могу также решиться отмечать “грегорианский хорал”, “ландшафты с крестным ходом” или “деревенские церкви в готическом стиле”, которые так любил Вальтер Диркс. Еще меньше меня манит к тому, чтобы отдавать почести annus ecclesiasticus (Церковному времени (лат.)) — например, “Белому Воскресенью”, несмотря на наполеоновское изречение, естественно высказанное незадолго перед смертью: “Самым прекрасным и счастливым моим днем был день Святого причастия” (с Imprimatur (“Пусть печатается” (лат.) — формула церковного разрешения на публикацию.). Или же я должен рассказывать, что четвертый собор в Толедо (633) запретил пение “Аллилуйя” не только в Неделю плача, но и на время поста? Что он постановил, чтобы троичное славословие в конце псалма завершалось словами “Gloria et honor patri” (“Gloria et honor patri” [лат.) — Слава и почет Отцу), а не просто “Gloria patri”.

И о gloria et honor ecclesiae (Слава и почет церкви (лат.)) будет сказано мало: ничего, кроме предполагаемых или, как исключение, действительно позитивных последствиях христианства. Я не отвечаю на вопрос: в каких отношениях хорошо христианство? — заглавие у книги уже есть. Существуют тысячи, сотни тысяч людей, которые эту религию защищают, славят, есть книги, в которых чванятся — при всех “пятнах”, “промахах”, “слабостях”, при всем “человеческом несовершенстве”, — ах, столь почтенным, доблестным прошлым, “исполненным света шествием церкви сквозь времена” (Андерсен); этой церкви, какова она здесь, в нижеследующих цитатах и сверх того, и которая есть “единственная”, воплотившая Христа и “святая”, так как “ее сущность — святость, ее цель — приобщение к святости” (бенедиктинец фон Рудольф); в то же время все остальные, прежде всего “еретики”, — всегда пребывают в неправедности, безнравственны, преступны, тотально продажны, гибнут, уже погибли; или же те, за которыми “прогрессивные”, однако все еще с прибылью распределяющие свет и тени церковные историки признают определенные заслуги и которые только-только приобщились к содействию вечному искупительному процессу и прогрессу.

Само собой разумеется, что при этом все достойное сожаления (религиозная борьба, преследования, чума, война, голод) богоугодно; часто непостижимо, конечно, но правомерно, опять же исполнено смысла и целительной силы, хотя и возможной расплаты тоже: “Месть за то, что католическая церковь, папство борется, вместо того чтобы стать признанными как ведущий принцип” (Рост).

Разве не необходимо при гигантском перевесе все оглупляющего, вводящего в заблуждение, лживого прославления показать, прочитать нечто противоположное? Что в особенности говорит в пользу этого? Не является ли отрицательная история христианства как раз тем искомым, после которого все прокричат или должны прокричать слова похвалы? По крайней мере, всякий, кто хочет видеть и худую сторону, истинную сторону вещей?

Принцип “audiatur et altera pars” (“Следует выслушать и другую сторону” (лат.)) вряд ли требуется обвинению. Тем не менее апологеты появляются часто — согласен, большей частью коротко, саркастично; как вообще я здесь, в сотнях дискуссий, столь часто, сколь это возможно, настойчиво рекомендую их учение, вовсе не достойное рекомендации: в предположении, что его сравнят, по крайней мере, с некоторыми основательными напечатанными возражениями.

Читателя ожидает “Криминальная история христианства”, а не просто история церкви. (Различение церкви и христианства относительно молодо, в общем, известно лишь со времен Просвещения и обычно связывается с девальвацией церкви как устаревшей посредницы в вере.) Конечно, данная попытка во многом — церковная история, представление организационных форм церковности, отцов церкви, чисто церковных властных амбиций и насильственных действий, чисто церковной эксплуатации, чисто церковного обмана, чисто церковного надувательства.

Конечно, так называемые большие христианские церкви будут рассмотрены обстоятельно, особенно папство, “искуснейшее из всех построек”, которую Шиллер видел “достижимой лишь благодаря беспрерывному отрицанию правды”, которую Гете обзывал “Вавилоном”, “матерью столь великого обмана и заблуждения”. Однако будут подробно рассмотрены и внецерковные формы христианства, ересиархи наряду с ересиологами, секты, сепаратистские объединения и все это не только применительно к универсальным представлениям о криминальном, человеческом, но также к центральным этическим мыслям синоптиков—евангелистов, к христианскому самопознанию как религии Евангелия, любви, мира, как “истории искупительного подвига Христа” в том числе. Последнее понятие появилось, правда, лишь в XIX веке, в XX подверглось нападкам евангелических теологов Барта и Бультманна, но в то же время охотно употребляется самими протестантами; понятие, которое объемлет временное пространство от “сотворения” мира (или первого “пришествия Христа”) до “Страшного суда” — “все случившееся от блага (или зла)”: Дарлапп.

Соотнесено будет христианство и с попранными поздней церковью обязательствами, такими, как запрет военной службы сначала для всех христиан, потом для духовенства, запрет симонии, процентов, ростовщичества и многих других вещей. “Христианство это Евангелие радости, — писал св. Франц из Салеса, — и если оно не приносит радости, это не христианство”. А для папы Льва XIII “даже сверхъестественный принцип церкви в том откроется, что увидят, что благодаря ей случается и делается”.

Как известно, сохраняется кричащее противоречие между жизнью Христа и его учением, противоречие, которое издавна пытаются притупить, приуменьшить ссылками на извечный антагонизм идеала и действительности — напрасно пытаются. Никто, однако, не проклял христианство, раз оно не реализует свои идеалы ни целиком, ни наполовину, ни еще меньше. Однако оно понимает, как я сказал в 1969 г. в речи, которая довела меня до судьи, “понятие человеческого и даже слишком человеческого несколько широко, если от столетия к столетию, от тысячелетия к тысячелетию реализуют прямо противоположное, короче, если всей своей историей оно засвидетельствовано только как высшее проявление и реальное воплощение, как абсолютная вершина всемирно—исторической преступности”.

Об этом, таким образом, идет речь. Не достигнут идеал не только частично, в определенной степени, нет, его, так сказать, бьют в лицо постоянно, и одновременно со всей претенциозностью разыгрывают роль защитника святых идеалов, даже высшей моральной инстанции мира. В признании такого лицемерия, выражения не “человеческой слабости”, а не имеющей равной духовной низости и исток этой криминальной истории: Бог идет в башмаках дьявола (см. Послесловие).

При этом моя работа не только криминальная история, но также, как говорит заголовок, история христианства, история христианских династий, христианских князей, христианских войн и мерзостей, история по ту сторону всех организационных и конфессиальных границ, история многих форм действия и поведения христианского мира, включая последствия секуляризации, которые развились, отделившись от исходного пункта, внутри культуры, хозяйства, политики, во всей толще общественной жизни. Однако сами христианские историки едины в том, что их дисциплина охватывает “возможно широкий радиус христианского проявления жизни” (К. Борнкамм), интегрирует все “только мыслимые измерения исторической действительности” (Эбелинг), даже “со всеми изменениями содержательного, объективного характера” (Рендторф).

Историография делает различие, правда, между мирской историей (употребляемое теологами как историками понятие: противоположность Спасению, святому) и церковной историей — в качестве самостоятельной дисциплины, как известно, лишь с XVI столетия. Однако сколько бы обе — не случайно — ни писали раздельно, фактически церковная история не больше как составная часть общей истории, как “священная история” она охотно прячется, в отличие от общей, за “божественные святые дела”, “совокупностью божественной милости и человеческого греха” (Блезер), за провиденциальной, метафизической глубокомысленностью — мистицизмом.

Католические теологи добиваются при этом часто удивительных открытий. Для Ханса Урса фон Балтазара, к примеру, недавнего иезуита, признанного своим братом по ордену Карлом Ранером в качестве значительнейшего католического теолога, внутренний процесс истории есть “излияние” “семени Господнего... в лоно мира... Размножение и зачатие же совершаются в состоянии исключительного самоотречения и безоглядности... Церковь и душа, которые восприемлют названия слов и чувств, могут воспринять их лишь в женской открытости и готовности (согласии), которая не сопротивляется, не сжимается судорожно, не испытывает никаких мужских встречных усилий, напротив, отдается в темноте...”

В действительности это столь мистически — и здесь столь неуклюже — затуманенная, якобы историке — критически определяемая, фактически при отказе от познания сочиненная “священная история” вообще непосредственно примыкает к истории, более того, является одной из ее ординарных, дурных сфер. Хотя царство Христа должно быть не от мира сего, хотя, в отличие от марксистских исторических воззрений — историю расхваливают, славят как духовное начало, “трансцендентную энтелехию”, “как продолжение миссии Богочеловека” (Един), как раз католики подчеркивают таинственный характер “истинной” истории, “мистику истории” (де Сенарклен), полагают “потусторонний мир всякого прогресса” уже осуществленным в Христе (Даньелу), хотя у его представителей и в их проповедях речь всегда идет о том, что необходимо сделать. В действительности же, в особенности папство и епископы не боялись буквально ничего, чтобы подчинить себе, сделать послушными власть имущих, чтобы с ними конкурировать, вести за ними слежку, надувать их, властвовать над ними. На самом деле они так шли в этом мире, словно они не хотели отходить в вечность.

Это дерзко началось в IV столетии с императора Константина, которому не случайно посвящена самая большая статья тома, и проходит через теократический средневековый Запад до сегодняшнего времени. Империи Хлодвига, Карла, Олафа, Альфреда и других, в первую очередь средневековые немецкие империи могли установиться лишь на христианском фундаменте. Многие владыки мотивировали — по убеждению или для видимости — свою политику ссылками на свою веру, как вообще средневековый христианский мир почти все соотносил с Богом и Христом. Однако еще в XVI столетии церковная история влиятельнее всеобщей истории, и нельзя не признать всестороннего влияния до сего времени церкви на государство и наоборот; в каком объеме, с какой интенсивностью, каким образом — осветить именно это в рамках темы, через призму разных эпох, мой главный замысел.

Вся история христианства была в своих примечательных чертах историей войны, одной—единственной войны вовне и вовнутрь, наступательной войны, гражданской войны, подавлением собственных подданных и верующих. То, что при этом — при ограбленных, разоренных — делали подачки (чтобы приглушить народную ярость), или оплачивали художников (чтобы увековечить самих себя и свою историю), или строили дороги (чтобы на них потом вести войну, обделывать дела), все это здесь неинтересно.

Напротив, интересна вовлеченность высокого клира, особенно папства, в политику, масштабы и важность его влияния на властителей, правительство, законодательство: история паразитического стремления наверх с последующим освобождением от зависимости, сначала от восточно—римской, затем западно — римской императорской власти с целью, благодаря религиозным лозунгам, приобрести мировую власть. Многие историки считали неоспоримым, что преуспевание церкви было как следствием, так и причиной падения римского государства. Посланию “Мое царствие не от мира сего” пришло на смену учение о двоичности власти (после чего auctoritas sacrata pontiliciiin (священная воля понтифика (лат.)) и regalis potestas (царственная власть (лат.)) - дополняли друг друга), потом даже император, король объявлялись лишь исполнительным органом церкви: одна из сформулированных Бонифацием VIII в булле “Unam Sane— tam” претензий, от которой официально дистанцировался лишь Лев XIII (умер в 1903 г.), что, впрочем, ничего не значило. Западный хритианский мир, во всяком случае, “был существенным творением католической церкви”; “под папской властью предельно организованная церковь — главный институт средневекового порядка” (Тойнби).

В этой связи войны велись под давлением, с участием и под командой церкви: уничтожение целых народов, вандалов, готов, на Востоке последовательное вырезание славян — для христианских хронистов каролингцы или оттонцы лишь находящиеся в языческой тьме преступники, которых надо любыми средствами (предательством, обманом, жестокостью) обратить к истине. В позднее Средневековье всякое вероучение ориентировано прежде всего на спор и борьбу за Христа, это миссия меча, “Священная война”, “новая религия”, гарантия для всего Доброго, Великого, Вечного. Христос, воспетый уже в ранних средневековых гимнах как борец, становится теперь вообще предводителем воинства, королем, победителем. Кто борется за него, за Иерусалим, его “наследную страну”, “святую страну”, с тем рядом сражаются ангелы, святые, он вынесет любое бедствие, отчаяние, голод, нужду, смерть. Если он падет в сражении, его ожидает награда, тысячекратно гарантированная священниками. Он попадет, без очистительного огня, без адских мучений, с поля битвы прямо в рай, прямиком в Христово сердце, обретет “вечное святое блаженство”, “сияющую небесную корону”, requies aeterna, vita aeterna, salus perpetua...( Вечный покой, вечная жизнь, непрерывное благо.., (лат.)).

Эти обольщенные — как и миллионы обманутых полевыми священниками в годы мировой войны — мнили себя неуязвимыми; с открытыми глазами и слепые одновременно шагали они на бойню.

Сюда, естественно, относятся крестовые походы, в Средние века — чисто римско-католические войны, крупнейшее преступление папства, сопровождавшееся при этом проповедью: “Даже если бы бой вели одни лишь сироты, маленькие дети, вдовы, мы одержим победу над людьми дьявола”. Уже при первом христианском императоре только смерть помешала крестовому походу против персов. Но эти “вооруженные паломники” скоро отправятся в путь едва ли не в большем числе. Эти походы станут образом жизни “на долгий срок”, идеей, которая “проходит в бесконечных повторениях через общество, через человечество и различные психические структуры” (Бродель). Так Христос хочет осчастливить весь мир “высокой оценкой”, своей “единоспасающей правдой”, своим “спасением”, которое часто ведет к разновидности “окончательного решения”: за полтора тысячелетия до Гитлера “окончательно решить” еврейский вопрос с большим христианско—католическим размахом попытался св. Кирилл Александрийский. Почти всюду, в Европе, Африке, Азии, в Средней и Южной Америке “европейцы” выступают в поход как крестоносцы — “даже если при этом речь идет лишь о хлопке и нефти” (Фридрих Хеер). Даже вьетнамскую войну американские епископы объявили крестовым походом и потребовали во время второго ватиканского собора сбросить атомную бомбу на Вьетнам, чтобы защитить католические школы! Ибо: “Даже атомные бомбы могут служить любви к ближнему” (протестант Кюннет, 13 лет спустя после Хиросимы).

Психоз крестовых походов: феномен, который и сегодня инфицирует конфликт Запада и Востока — кое-где испытывали и миникрестовые походы: примерно в 1971г. в Боливии. “Следующим объектом для штурма будет университет”, — бахвалился “Антониус”, ежемесячный журнал францисканцев в Баварии. “Боролись под лозунгом “За Бога, Отечество и честь против коммунизма”... Героем дня был командир полка... Кл. Целих...: Я пришел под своим собственным именем, чтобы искоренить в Боливии коммунизм. Он уложил всех парней, которых достал своим автоматом. Целих теперь министр внутренних дел и будет действовать наверняка решительно. Можно ожидать, что теперь будет немного лучше, после того как Божья матерь прикончила здесь коммунистов...”

Наряду с бесчисленным впутыванием церкви в “мировые” мерзости клерикальная террористическая активность будет включать борьбу с язычеством, инквизицию, еврейские погромы, искоренение ведьм и индейцев et cetera, вплоть до междоусобицы князей церкви, монастырей друг с другом. Сами папы появляются в конце концов в шлемах, латах и с мечом. Они имеют собственные армии, собственный морской флот, своих оружейных мастеров — еще в 1935 г., во время нападения Муссолини на Абиссинию, бурно поддержанного итальянскими прелатами, ватиканская фабрика боеприпасов считалась важнейшим военным поставщиком! Во времена Оттона государственная церковь была полностью милитаризована, ее военный потенциал был порой в два раза больше, чем у “светских” владык. Во всех странах света кардиналы и епископы командовали целыми армиями, они гибли на полях сражения, становились во главе больших партий, являлись придворными духовниками, государственными мужами, и не было ни одного епископства, в котором бы епископ не вел десятилетиями борьбу, причем с жаждой власти возрастает жестокость, еще в позднем Средневековье было невозможно многое, что практиковалось позднее.

Подробные комментарии относятся к возникновению и умножению церковного имущества (официально, по меньшей мере с Пелагия I, “достояния бедных”) через продажу, обмен, проценты, двойные проценты, вымогательство, обман, ограбление, благодаря функциональной трансформации германского культа мертвых и даров мертвым в культ душ, ломке родственных отношений (“наследник рождается, а не выбирается”), путем использования наивности, веры в потустороннее, расписывания адских мучений, райского блаженства, из чего не в последнюю очередь образовывались дары князьям, знати, даже, особенно в раннее Средневековье, мелким земельным владельцам, арендаторам pro salute animae (для здоровой души (лат.)). Все в церкви владели огромным количеством земли: мужские монастыри, женские монастыри, рыцари орденов, соборы, деревенские церкви. Божьи дома повсюду выглядели скорее усадьбой, обслуживались полусвободными работниками, крепостными, рабами. Только одному аббатству Тегернзее принадлежали в лучшие времена 11 860 крестьянских дворов, монастырю св. Жермена де Пре около Парижа почти 430 000 гектаров, аббатству св. Мартена в Type временами 20 000 батраков. И в то время как члены ордена, не являвшиеся духовными лицами, несвободные крестьяне трудились, в то время как монастыри становились богаче благодаря благотворительным пожертвованиям и полученному наследству, богатство повседневно разлагало монахов. “Религия произвела богатство, — гласит средневековая пословица, — однако богатство истощает религию”. В то время христианская церковь владела третью Европы. На Востоке ортодоксальной церкви принадлежала до 1917 г. треть огромного русского богатства. И еще сегодня церковь Христа — крупнейший частный земельный собственник мира. “Где надо искать церковь? Естественно, там, где случается свобода” (теолог Яан Хёкендийк).

В средние века помещичьи определенные рабочие установления, а также территориальные захваты требовали от светских и духовных владык подавления большой части населения, разорения pauperes liberi homines (бедных свободных людей (лот.)) и minus potentes (менее свободных (лат.)) посредством завоевательной политики, военной службы, налогов, идеологически—религиозного принуждения, чудовищных судебных штрафов. Все это вызывало индивидуальное и общее сопротивление крестьян, чьи клятвенные союзы и мятежи “conjurationes” и “conspirationes” (“заговорщиков” и “мятежников” (лат.)) потрясали западную историю, начиная с Карла “Великого” и вплоть до нашего времени.

Особый объект исследования в этой связи: искупительное право, brachium saeculare (вековая ветвь (лат.)), светские меры против нарушения запретов и предписаний церкви, причем тяжкие наказания (отсечением головы, повешеньем, сожжением, четвертованием, утоплением, сажанием на кол и т.п.) были усилены. Из четырнадцати смертных приговоров, объявленных решением Карла после кровавого покорения саксов, десять касались исключительно прегрешений против христианства. Стереотипный “morte moriatur” (пусть мертвые умрут (лат.)) будет угрожать всему, что захотят искоренить глашатаи Евангелия: церковное воровство, сожжение трупов, отказ от крещения, употребление мяса во время “святого четырнадцатидневного поста” et cetera. Согласно старому польскому уголовному праву у каждого, уличенного в употреблении мяса во время поста перед Пасхой, вырывали зубы.

В дальнейшем были установлены церковные наказания за пренебрежение государственными законами. Духовные суды становились все отвратительнее. Есть множество тому свидетельств: практика покаяния (похищенную церковную собственность надо было возместить в Средние века в четырехкратном, а по общегерманскому праву в двадцати— семикратном размере); церковные и монастырские тюрьмы, характерно именуемые ergastula (ergastula называли также гроб), в которых в одинаковых условиях содержались “грешники”, ослушавшиеся, душевнобольные, иногда в подземных помещениях без дверей и окон, но всегда обеспеченных кандалами всех видов, пыточными козлами, наручниками, цепями. Ссылка также влекла за собой семейную ответственность, при убийстве кардинала мужчины лишались права наследования до третьего колена. Пытки имели большое будущее. Множились телесные наказания, вначале на Востоке: отсечение конечностей, выкалывание глаз, отрезание носов, ушей. И особенно полюбили, как чаще всего бывает в клерикальных кругах, чтобы телесная кара стала чувственным наслаждением уже в названии своем (corporis castigate, flagellum, flagelli disciplina, flagel— lorum poena, percussio, plagae, plagarum virgae, verbera, ver— beratio, verberum vindicta и т. д.( Телесное наказание, бич, обучение бичом, казнь бичом, удар, причиняющий рану, избиение девушки, действие плетьми, бичевание и т.д. (лат)). Наказание побоями, применяемое даже при малейших проступках, существовало главным образом для монахов и монахинь в монастырях, большей частью для детей на каждом шагу, однако также для священников, прежде всего для низших клириков, которых все лупцевали по меньшей мере с пятого по девятнадцатое столетие; при этом епископы и аббаты били розгами, ремнями, бичами. Порой и епископы мучили аббатов, и число ударов сверх максимума по иудейскому праву (от 40, или может быть 39) могло подняться до 72, 100, 200 ударов, однако установление этого числа было предоставлено “усмотрению настоятеля” и ему лишь в порядке исключения разрешалось “доходить до смертного исхода” (католик Кобер со ссылкой на правящего магистра, стр. 13). Возможно, не вся верхушка заходила так далеко и, вероятно, не каждый был столь свиреп, как настоятель Трансмунд, который в монастыре Тремити вырывал монахам глаза, отрезал языки и которому, впрочем, печально знаменитый папа Григорий VII по — прежнему покровительствовал. Всех превзошел, однако, не кто иной, как Петр Дамиани, святой и отец церкви: если епитимья предписывала 50 ударов и была допустима, то для Дамиани епитимья тем более возможна с 60, 100 до 200 ударов, даже до 1000 и 2000 ударов. В Средние века дело постоянно доходило до монастырских бунтов из-за свирепых аббатов, которых монахи кроваво пороли розгами, увечили, ослепляли, отравляли, закалывали и убивали их с помощью наемных бандитов. Наказание поркой низших слоев было в раннее и позднее Средневековье столь регулярным, что прибывший с визитом епископ без обиняков спрашивал, не бил ли кто-либо рабов и колонов.

Далее будет подробно осмыслено: отношение церкви к рабству, к труду. Аграрная, торговая, финансовая политика монахов, банкиров раннего Средневековья, чьи монастыри (в Лотарингии) уже в Х и XI столетиях функционировали как ссудные организации, банки, вообще были хозяйственными величинами первого ранга. Однако воздействие монахов в мире политики, денег постоянно расширяется, особенно во время немецкого наступления на Восток, при участии орденов в истории заселения, колонизации, кровавого порабощения народов. Еще в начале XX столетия иезуиты контролировали третью часть испанских капиталов; в более позднее время того же века они владели 51 процентом капитала крупнейшего частного банка мира — Американским банком. И сегодня папство является мировой финансово-политической силой, которая поддерживает контакты с преступным миром, в том числе и с банком Сицилии, известным как “Банк мафии” — финансовым инструментом курии.

Питомец иезуитов Микеле Синдона, “самый удачливый итальянец после Муссолини” (“Гайм”) и банкирская звезда мафии (опорные пункты его финансового пиратского государства: Италия, Швейцария, США, Ватикан), сицилиец, у которого больше банков, чем у иного мужчины рубашек, и значительная часть денег которого обязана торговле героином, был очень хорошим другом архиепископа Мессины, позднее — архиепископа Марцинкуса, руководителя ватиканского банка “Институт по делам религии” (“мое положение внутри Ватикана исключительно”, “своеобразно”); он хороший друг также Павла VI, равно как финансовый советник и близкий партнер по бизнесу “Святого трона”, чьи банки спекулировали еще черными деньгами итальянского большого гангстерства. Мафиози Синдоно, “действительно богатейший человек Италии” (Ло Белло), который “получил от папы Павла VI задание привести в порядок церковные финансы” (“.Зюддойче цайтунг”), был приговорен в 1960 г. к 25 годам заключения как ответственный за крупнейший в истории США банковский крах, потом был выдан Италии и там в 1986 г., два дня спустя после осуждения (за подстрекательство к убийству) к пожизненному заключению, был, несмотря на все мыслимые предосторожности, отравлен в тюрьме цианистым калием. Многозначительно определил двенадцать лет финансовых операций Синдоны (только в Италии полтора миллиарда марок потерь) миланский следственный прокурор Гвидо Виола: “Мы не избавимся от дерьма, которое варится в этом котле, даже с помощью судебных процессов”. Роберто Кальви, следующий банкир мафии, закончивший жизнь в петле под мостом через Темзу в Лондоне, при Павле VI также принадлежал к избранным кругам папских “homini di fiducia (Букв.: “людей веры” (ит.))” и заражал в качестве “банкира Бога”, как его называли в Италии, “раковой опухолью инспирированной Ватиканом хозяйственной преступности весь мир”. К примеру, руководитель отделения по организованной преступности и коррупции при американском министерстве юстиции Линч, сопровождаемый агентами полиции и ФБР, представил 25 и 26 апреля 1973 г. в ватиканский государственный секретариат “подлинное письмо, в котором Ватикан” “передал фальшивые ценные бумаги в фиктивном эквиваленте примерно в миллиард долларов” нью-йоркской мафии, — “величайшее надувательство всех времен”, затеянное, вероятно, не кем иным, как архиепископом Марцинкусом, “хорошим другом Синдоны” (Йеллоп). Предшественник Павла папа Пий XII — умер в 1958 г. — имел частное состояние (которое он якобы использовал для спасения евреев при Гитлере) в 80 миллионов долларов в золоте и валюте. Непотизм при нем имел ренессанские масштабы. Наверное, во спасение лишь прибыль нейдет в счет.

Алчность прелатов подтверждается фактами всех столетий, документально доказывается личное обогащение пап, епископов, аббатов, их по большей части чудовищная роскошь, продажа за бесценок церковного добра родственникам, симония (продажа и купля должностей), вытеснение имеющих доходный приход, махинации от папских выборов до назначения сельских священников, от скупки голосов на церковных съездах до продажи вина, пива, елея, просфор, противозачаточных таблеток (!) под названием “Лютеолас” до взяток и ныне известных отцов церкви — папы Григория I, св. Кирилла, который с помощью огромных сумм внедрил догмат Марии, — и многое другое: долговые работы, торговля, ростовщичество, дармовые деньги, отпущение грехов, сбор пожертвований, получение наследства обманным путем через два тысячелетия, чудовищная прибыль на торговле оружием. Последствия перегрузки высшего клира привилегиями, правами неприкосновенности, графскими правами, преимуществом в налогообложении, утоловно— правовыми исключениями, мягкими штрафами вместо, естественно, более жестких! Умолчим о самовластии римского первосвященника: sic volo, sic jubeo (так я хочу, так я велю). — Экономическая сторона искоренения евреев, “еретиков”, ведьм, индейцев, негров. — Хозяйственный фактор культа чудес, житий святых, книг о чудесах, паломничества и прочих других вещей.

“Pia fraus” (Благочестивый обман, “святая ложь” (лат.)) с его различными типами фальсификации (апостолизация, соперничество пилигримов, имущественное обеспечение, правовое обеспечение) исследуется в собственном сложном комплексе, тем более что в Европе до позднего Средневековья фальсификаторы были сплошь духовными лицами. Везде в монастырях и епископских резиденциях они пытались, исходя из церковно—политических причин, реализовывать свои соперничающие претензии фабрикацией фальшивых свидетельств или интерпретацией старых. Утверждение, что в Средние века было почти столько же поддельных документов, летописей, хроник, как и настоящих, вряд ли преувеличено, “благочестивый” обман стал политическим фактором, “фальсификаторский цех — упорядывающей инстанцией церкви и права” (Шрайнер).

Беззастенчивое использование невежества и суеверия, в результате чего праздновало триумф надувательство с реликвиями, книжонками о святости, чудесами и легендами (по—научному сказано: “Перетолковывание исторических событий в духе агиологической причинности”: Лоттер), направляет взгляд на культурную, прежде всего воспитательную сферу.

Конечно, благодаря церкви, главным образом римской, появились значительные культурные ценности, особенно постройки, что имело обычно в высшей степени корыстные основания (демонстрация мощи), также в области живописи, что тоже было идеологически обусловлено (бесконечные иллюстрации сцен из Библии и преданий о святых). Но оставим в стороне то, что превозносимая культурная отрада находится в противоречии с культурным равнодушием раннего христианства в целом, которое было “не от мира сего”, которое было полно эсхатологического презрения к нему и ожидало его непосредственного конца; фундаментальный обман, в том числе Христа: большая часть культурных достижений церкви стала возможной благодаря беспощадному ограблению масс, порабощению и разорению от столетия к столетию. И этому культурному продвижению противостоит гораздо больше культуру тормозящее, культуру отравляющее и уничтожающее. Почти повсюду были уничтожены великолепные языческие храмы, дорогие постройки превращены в пепел, срыты, не в последнюю очередь в Риме, где остатки храмов использовались как каменоломни, валом лежащие статуи, архитравы, картины были разрушены, прекрасные саркофаги использовались как лохани или свиные кормушки. Даже грандиозная мавританская культура Испании была растоптана — “я не говорю, какими ногами” (Ницше). Тем более в Южной Америке католицизм уничтожил — наряду с миллионами человеческих жизней! — намного больше величайших культурных ценностей, чем создал там, несмотря на всю эксплуатацию.

Едва представим по разрушительности ущерб в сфере воспитания. Старое всеобщее образование будет все больше изгоняться из школ, богословское образование стало просто преподаванием. В течение всего Средневековья любая наука была нужна постольку, поскольку подпирала церковную проповедь. На Халцедонском соборе заседали 40 епископов — неграмотных. Папы следующих столетий кичились своим невежеством, не знали греческого, плохо говорили по—латыни. Григорий I “Великий”, наряду со Львом I единственный учитель церкви из пап, сжигает, по преданию, на Галатинском холме богатейшую библиотеку. Даже не все папы IX и Х столетий могли в действительности читать и писать.

Artes в Средние века были просто instrumentum teologiae, были даже периодически проклинаемы как “глупость и злая шутка”. (“Моя грамматика — Христос”). И в орденах “illi— terati et idiotae” (обольщенные и невежды (лит.)) были многочисленны. От процветающей в Античности книжной торговли больше ничего не осталось, деятельность в монастырях чисто рецептивная. Еще 300 лет спустя после смерти Алквина и Рабанса школьников наставляли по тем самым учебникам, которые те написали. И по-прежнему, согласно Фоме Аквинскому, официальному церковному философу, стремление к познанию “грех”, если оно не имеет целью “познание Бога”.

Образование в общем получает тающая прослойка. Даже сегодня большая часть мудрости клира заключается в глупости мирян. Сами христианские князья, до времен Гогенштауфенов не были искушены в письме — уверенное проведение черты считалось по императорскому акту исполнением необходимых требований. Средневековое дворянство являлось д

Посмотреть и оставить отзывы (16)


Последние публикации на сопряженные темы

  • ЛГБТ-христиане соберутся в Ереване
  • «Гламурный батюшка» или Гвоздодёр в Руце Божьей
  • Молиться и терпеть
  • Ложь — религия рабов
  • Мерзость и запустение

    Пришествий на страницу: 780

  • 
    ТЕМА ДНЯ
    Трагедия "Крещения Руси" 28 июля

    Добровольно-принудительное крещение Руси
    О крещении Киева через насилие и о цитатах Невзорова...
    Тысячелетию крещения Руси
    Насильственное насаждение православия среди народностей России
    Очерки по истории РПЦ: Церковь в древней Руси
    ПРОЕКТЫ

    Рождественские новогодние чтения


    !!Атеизм детям!!


    Атеистические рисунки


    Поддержи свою веру!


    Библейская правда


    Страница Иисуса


    Танцующий Иисус


    Анекдоты


    Карты конфессий


    Манифест атеизма


    Святые отцы


    Faq по атеизму

    Faq по СССР


    Новый русский атеизм


    Делитесь и размножайте:




    Исток атеизма Форум
    Рубрики
    Темы
    Авторы
    Новости
    Новый русский атеизм
    Материалы РГО
    Поговорим о боге
    Дулуман
    Книги
    Галерея
    Юмор
    Анекдоты
    Страница Иисуса
    Танцующий Иисус
    Рейтинг@Mail.ru
    
    Copyright©1998-2018 Атеистический сайт. Материалы разрешены к свободному копированию и распространению.